Но что ни говори, а мысль эта пришлась мельнику по душе, особенно когда он заметил, с каким унылым видом бродит по дому сын-моряк, и представил себе, как в такую тяжкую минуту подействует на его издерганные нервы раздражающий звук скрипок и тамбуринов, даже если их заставить играть под сурдинку, а Боба запереть в самой отдаленной комнате, – план, составленный мельником первоначально. Поэтому он тут же сообщил Бобу о принятом им решении прибегнуть к благотворительности, дабы опустошить переполненную кладовую, и выразил надежду, что Боб не откажется принять посильное участие в таком благочестивом и унылом занятии. Боб выразил полную готовность, и все тотчас принялись за дело и стали накрывать на стол.
Быстрота, с какой была организована эта подставная свадьба, свидетельствовала о том, что достойная пара соседей заключила бы союз уже давно, подвернись им раньше какой-либо подходящий повод осуществить свое обоюдное желание сочетаться браком.
Свадьба была назначена на следующий день, и в веселый утренний час, когда стрелки часов показывали десять, скромный обряд совершился перед лицом расположившихся треугольником прихожан: основанием треугольника служила передняя церковная скамья, а вершиной – церковный вход, обращенный на запад. Миссис Гарленд, подобно королеве Шарлотте, была в муслиновой шали, привезенной Бобом из заморских стран, и в своем самом лучшем лиловом платье, из-под которого выглядывали туфельки с красными бантиками. Энн, конечно, присутствовала на церемонии, но по части туалета деликатно постаралась стушеваться, чтобы не слишком затмевать собой невесту. Пока длился свадебный обряд, у нее по временам возникало неприятное чувство, что ей не следовало бы родиться на свет, и она была рада поскорей вернуться домой.
Свадьба не привлекла к себе столь широкого интереса со стороны односельчан, чтобы оскорбить чью-то скромность. Любопытство жителей деревни было уже так насыщено зрелищем королевских кортежей и военных парадов, что свадьба гражданских лиц среднего возраста не могла считаться значительным событием и была, в сущности, интересна лишь тем, что разрешила наконец спор о том, позволит ли себе миссис Гарленд, невзирая на свое благородное происхождение, соединиться с мукомолом.
А вечером сердце Лавде-старшего взыграло от радости: толпа народа, набившись в кухню, с аппетитом поглощала что было напечено и наварено. Через три четверти часа его опасения, как бы добро не пропало даром, испарились начисто. Поскольку еда была не сопутствующим фактором, а основной целью сборища, решено было все, что не могло храниться, уничтожить в тот же день, даже если бы для этого пришлось бросить клич на больших дорогах и обыскать все канавы. Кроме бедных и нуждающихся мельник пригласил всех знакомых ему девушек из деревни и велел каждой привести с собой дружка из лагеря, что оказалось наиболее остроумным и надежным способом очистить до дна горшки и кастрюли.
Мистер и миссис Лавде, Энн и Боб стояли в гостиной, обсуждая события, происходящие в этот момент на кухне, когда в растворенную дверь заглянул Джон, еще ни разу не наведывавшийся к ним в этот день из лагеря.
– Что случилось, Джон? Почему ты не пришел раньше?
– Капитан вызывал к себе… и еще были разные дела, – ответил трубач, не выказывая особого желания распространяться на эту тему.
– Ну что же ты, заходи, – сказал мельник, видя, что сын в задумчивости остановился в дверях, облокотившись о притолоку.
– Ненадолго могу заглянуть, – сказал Джон, входя. – Прибыл приказ о выступлении, и нас всех отправляют.
– Отправляют? Куда?
– В Эксонбери.
– Когда?
– В пятницу утром.
– Всех вас?
– Да, одних завтра, а других на следующий день. Король уедет на будущей неделе.
– Очень жаль, – сказал мельник, не высказав и сотой доли своей печали в этой короткой фразе. – Уж как бы хотелось, чтобы ты побыл сегодня с нами, раз такое дело, – добавил он, отвернувшись к окну и глядя куда-то вдаль.
Миссис Лавде также выразила свое сожаление, напомнив, по-видимому, этим трубачу о только что имевшем место событии, и он подошел к ней и попытался сказать что-нибудь приличное случаю. Энн не выразила ни радости, ни печали по поводу услышанной новости, но Джону показалось, что она скорее довольна. Боб после разговора на холме держался с братом необыкновенно холодно и отчужденно, несмотря на то что последовал, в конце концов, его совету; впрочем, оценить этот совет по достоинству для него еще не пришло время. Джон же не знал, почему брат вернулся домой, и, никак не предполагая, что тот просто передумал, спросил его, когда они остались наедине: