– Вы пожмете ему руку на прощанье?
Энн кивнула и пошла с мельником к дороге, чтобы приближающаяся колонна прошла поближе к ним. Колонна двигалась, люди, стоявшие по обе стороны дороги, обменивались с солдатами последними прощальными рукопожатиями, и когда Джон Лавде увидел отца с домочадцами, тоже протянул руку над висевшим на правом боку пистолетом, чтобы проделать ту же церемонию, что и другие. Первым пожал ему руку мельник, затем миссис Лавде, потом трубач протянул руку Энн. Но конь не стоял на месте, и для девушки пожать руку драгуну оказалось не так-то просто: по этой причине (или главным образом по этой причине) Энн слегка отшатнулась, и храбрый драгун проследовал дальше, не получив от нее прощального привета. Энн на секунду почувствовала угрызения совести, а потом подумала, что, в конце концов, Джон не отправляется сейчас прямо под огонь и что вероятнее всего она снова увидится с ним в самом непродолжительном времени, и тогда, быть может, его загадочные поступки получат объяснение. Течение ее мыслей было прервано восклицанием, прозвучавшим:
– Слава тебе господи, он уехал! Теперь, пожалуй, у меня есть надежда.
Энн оглянулась и, увидев Фестуса Дерримена, с негодованием возразила:
– Никакой надежды у вас нет и не может быть.
– Почему?
– Потому что другой остался!
Эти слова как-то сами собой слетели у Энн с языка, и она покраснела. Она бы дорого дала, чтобы вернуть их, но Фестус расслышал и спросил:
– Кто остался?
Однако Энн, не удостоив его ответом, обернулась к мельнику, и Фестусу пришлось оставить ее в покое.
– А что, разве кто-нибудь околачивался вокруг оверкомбской мельницы, кроме сына мельника – солдата? – спросил он у товарища.
– Сын мельника – моряк, – ответил тот ему.
– О! Сын мельника – моряк, – с расстановкой произнес Фестус. – Черт бы побрал его сына-моряка!
Глава 22
Два семейства объединяются в одно
Однако в эту минуту лицо, вызвавшее ярость Фестуса Дерримена, отнюдь не являлось опасным для него соперником. Боб рассеянно посмотрел с порога отчего дома на проходивших вдали солдат, а когда они скрылись из глаз, вернулся в дом и уселся в отцовской гостиной, где и нашел его мельник. Сын сидел за столом, подперев голову руками, и не сводил глаз с лежавшей перед ним бумаги.
– Что это ты там разглядываешь с таким унылым видом, Боб?
Моряк вздохнул, и в эту минуту в гостиную вошли миссис Лавде и Энн.
– Это просто одна официальная бумага, которая, как я думал в своем ослеплении, может мне понадобиться, – ответил он мрачно. И, не поднимая глаз и словно движимый какой-то внутренней силой, противиться которой не мог, Боб откашлялся и с чувством начал читать вслух ставшее теперь ненужным брачное свидетельство: – «Тимоти Титус Филемон, с соизволения епископа Бристольского, нашему возлюбленному сыну Роберту Лавде из прихода Оверкомб, холостяку, и Матильде Джонсон, из того же прихода, девице, с сердечным приветствием».
Тут Энн вздохнула, но ухитрилась так ловко подавить свой вздох, что его почти не было слышно.
– Какой прекрасный язык, не правда ли? – сказал Боб. – Ко мне еще никто не обращался подобным образом!
– Да. Я и сама не раз думала о том, как превосходно это бывает изложено, – сказала миссис Лавде.
– Ну, если на то пошло, так за две гинеи этот почтенный старик может приветствовать тебя таким образом хоть каждый день, – сказал мельник.
– Не в этом дело, отец! Ты никак не можешь уразуметь самой сути… Ладно, вот что тут дальше говорится: «Поелику вы, согласно вашему признанию, решили соединить себя священными узами брака…» Но к чему мне это читать? Все это утратило всякий смысл теперь, всякий смысл… И такие превосходные слова пропали даром. Получилось так, как будто некий почтенный, убеленный сединами старец захотел меня благословить, а я отвернулся, заткнул уши и не пожелал ничего слушать.
Все промолчали, чувствуя, видимо, что утешениями тут не поможешь, а Боб стал читать остальное про себя, время от времени испуская вздохи, напоминавшие шум ветра в корабельных снастях.
– Я бы на твоем месте не стал так близко принимать это к сердцу, – заметил наконец отец.
– Почему?
– Да потому что тебя могут счесть дураком. Скажут, что у тебя разжижение мозгов.
Эта мысль, по-видимому, сильно поразила Боба, и, не пожелав продолжать беседу, он аккуратно сложил брачное свидетельство, вышел в сад и начал там прохаживаться взад и вперед. Слова отца попали в самую точку, и Боб подумал, что люди, пожалуй, правы – у него и в самом деле размягчение мозгов. Беспокойство Боба все возрастало, и чем больше присматривался он к себе с этой новой точки зрения, тем яснее ему становилось, что здоровье его и в самом деле сильно пошатнулось.