– Я покрасил для вас беседку, уже все закончил, – сообщил ей Боб через запертую дверь.
– Я не могу сейчас пойти посмотреть на нее: буду занята до ужина.
Она слышала, как он испустил глубокий вздох и удалился, бормоча что-то о том, как ему не везет и как ему плохо, – словно у него пробоина в трюме. Однако этим дело не закончилось. Когда подошло время ужина и все уселись за стол, Энн нашла нужным упрекнуть его за что-то сказанное в саду.
Боб постарался изобразить на лице беспредельное отчаяние и взмолился:
– Ну я вас прошу: позвольте хотя бы узнать, что у вас на уме. Тогда я смогу по крайней мере признаться во всех моих прегрешениях, как-нибудь загладить их, а поведение свое исправлю так, что вы останетесь довольны.
Она заговорила быстро, шепотом, чтобы ее слова не могла услышать более пожилая пара, сидевшая в другом конце стола:
– В таком случае, капитан Лавде, я укажу вам только на одно обстоятельство, на один ваш недостаток, который, пожалуй, более приличествовал бы мне, нежели вам: на вас слишком легко производят впечатление новые лица, – и это заставило меня составить себе дурное мнение о вас… да, дурное мнение.
– Ах, вот оно что! – с расстановкой промолвил Боб, почтительно и со страхом взирая на нее, словно ученик на учителя, и не зная, как отнестись к ее словам, сказанным таким тоном, что совершенно невозможно было распознать, произнесены они немного в шутку или вполне всерьез. – Слишком легко производят впечатления новые лица? Да, конечно, это очень дурно с моей стороны.
Тут мельник с треском откупорил бутылку крепкого пива и принялся быстро, пока не осела пена, разливать его по кружкам. Это отвлекло внимание Энн и послужило для нее достаточным предлогом не слушать больше Боба, но ее полушутливые упреки, по-видимому, глубоко запали ему в сердце. Может, и ей в глубине души было больно видеть, как он сидит притихший, словно пришибленный, однако она давно хотела наказать его и день изо дня почти целый месяц с упорством и самообладанием, делавшими честь ее характеру, держалась все той же линии поведения. Что же касается Боба, то все, чего он от нее натерпелся: когда она ускользала от него, резко обрывала, отказывалась выйти к нему, невзирая на все мольбы, не желала впустить, если он хотел проникнуть в маленькую гостиную, где она теперь обосновалась, – все эти удивительные доказательства его терпения неопровержимо свидетельствовали о его необычайном добродушии.
Глава 23
Военные приготовления в широких размерах
Прошло Рождество. Унылая зимняя погода и непроглядный мрак по вечерам уступили место еще более унылой зимней погоде, но вечерами стало светлее. Быстрое таяние снега перешло в дождь, дождь перешел в ветер, ветер стал приносить пыль. Начались ливни: наступила пора розовых утренних зорь и белых закатов, – и у всех появилась надежда, что мартовским непогодам приходит конец.
На мельнице за это время произошло одно важное событие: следуя примеру всех своих соседей, мельник вступил в ополчение и соответственно этому два раза в неделю облачался в красный долгополый военный мундир, натертые белой трубочной глиной лосины, черные суконные гетры, шлем с шишаком, украшенный султанчиком из зеленой шерстяной пряжи, в такие же зеленые, тоже шерстяные, эполеты. Однако Боб по-прежнему оставался в стороне от военных приготовлений, поскольку никак не мог решить: то ли ему записаться в морскую пехоту, то ли в местное ополчение, то ли пойти волонтером, – и поэтому его деятельность ограничивалась пока ухаживанием за Энн. Миссис Лавде стало бросаться в глаза, что эта молодая парочка держится как-то странно, но так как она еще ни разу не замечала, чтобы их головы слишком сближались или чтобы они норовили остаться наедине, их поведение казалось ей загадочным.
По каким-то странным (а быть может, и вполне естественным) причинам миссис Гарленд, став членом семьи Лавде, все чаще и чаще с неодобрением подумывала о том, что Энн может пойти по ее стопам, и теперь все решительнее склонялась к своему первоначальному намерению отдать предпочтение Фестусу, тем более что последнее время он с поразительным упорством бродил вокруг мельницы: по-видимому, в надежде как бы невзначай повстречаться с Энн, – но из-за непогоды та редко выходила за порог дома.
Как-то раз после полудня хлынул настоящий ливень. Листья лавра и других вечнозеленых растений, сохранявших свой наряд и в это время года, трепетали под ударами тяжелых капель, которые, скатываясь по ветвям и стволу, бесшумно впитывались землей. Поверхность пруда кипела и пузырилась под струями дождя, образуя тысячи крошечных воронок, а у берегов в вымоинах и крысиных норах, куда загоняли воду порывы ветра, она клокотала, словно наседка. Из окна дома можно было увидеть одно-единственное еще оставшееся сухим местечко – под небольшим навесом на противоположной стороне двора. Миссис Лавде, глядя на потоки дождя, заливавшие потемневший двор, заметила, как Фестус Дерримен забежал под навес, где лежали бревна и где человеку, напоминавшему своим телосложением патагонцев Фридриха Вильгельма, вряд ли можно было укрыться.