– О нет! – пробормотала девушка.
– А то я бы не понадеялся, что и после замужества ты сумеешь держать язык за зубами. Но через полгода это уже не будет иметь значения.
Они спустились вниз, фермер высек огонь из трутницы, зажег свечу, и Энн увидела три двери в выбеленной известкой стене. Старик отпер среднюю дверь, и свет свечи упал на низкие своды довольно длинного погреба, заваленного старой, полусгнившей мебелью, которую сносили сюда из всех комнат дома вместе с остатками лестничных балясин, обломками деревянной резной панели и лепных карнизов. Но прежде всего Энн бросилась в глаза каменная плита, вывернутая из пола в центре погреба, кучка земли возле нее и валявшаяся на полу измерительная тесьма. Старик Дерримен направился куда-то в угол и вытащил там из-под соломы окованную железом шкатулку.
– А ты тяжеленькая, голубушка, – с нежностью адресовался он к шкатулке, поднимая ее с пола. – Но мы положим тебя в надежное место, будь спокойна! Не то этот негодяй завладеет тобой и разорит меня.
Он, кряхтя, опустил шкатулку в вырытую в полу яму, засыпал ее землей и прикрыл сверху каменной плитой, которую прилаживал долго и тщательно, пока наконец не остался доволен. Романтической натуре Энн все это очень пришлось по вкусу, и она принялась помогать старику убирать остатки рассыпанной по полу земли. Затем он набросал на пол немного соломы, сваленной в углу, и они поднялись наверх.
– Это все, сударь? – спросила Энн.
– Обожди еще минутку, моя прелесть. Пожалуйста, пройдем в большую гостиную.
Энн молча проследовала за ним.
– Если со мной что-нибудь случится, когда здесь пойдут баталии – а они могут разыграться на этом самом поле, – ты будешь знать, что тебе надо делать, – торжественно сказал старик. – А пока что садись здесь… вот так, умница. Я же все запишу, чтобы ничего не позабыть. Видишь, я приготовил для этого самую лучшую бумагу и новое гусиное перо.
– Как все это странно! Мне, право, как-то не по себе, мистер Дерримен, – сказала Энн, опускаясь на стул.
Но он уже начал писать, бормоча про себя:
– Двадцать три с половиной на северо-запад, шестнадцать и три четверти на юго-восток… Ну вот и все. Теперь я это запечатаю и отдам тебе на сохранение – береги эту бумагу, пока я ее у тебя не спрошу или пока ты не услышишь, что я погиб, растоптанный копытами неприятельской конницы.
– А что это значит? – спросила Энн, взяв протянутую ей бумагу.
– Что? Ха-ха! Ну как же – это расстояния от противоположных углов погреба до шкатулки. Я все это измерил еще до твоего прихода. И вот что, моя прелесть: если французы нападут на ваш дом, расскажи обо всем своей матери или кому-нибудь из самых близких друзей – так оно будет надежней, – потому что тебя могут убить, и разгадка тайны будет потеряна. Впрочем, я надеюсь – и даже уверен, – что этого не случится, хотя, конечно, такое хорошенькое личико – большая приманка для солдата. Я сам не раз, душенька, жалел о том, что ты не моя дочь. Впрочем, в такие тяжелые времена, как сейчас, чем меньше у человека забот, тем лучше, так что, пожалуй, я даже рад, что ты мне не дочь. Велеть слуге отвезти тебя домой?
– Нет-нет, – поспешно сказала Энн, сильно смущенная всем, что ей пришлось услышать. – Я доберусь пешком. И не беспокойтесь спускаться вниз и провожать меня.
– Так береги бумагу. И если ты переживешь меня, увидишь, что я тебя не позабыл.
Глава 25
Фестус доказывает свою любовь
Фестус Дерримен провел этот день на королевском курорте: лошадь его захромала, и ее пришлось оставить в конюшне, – однако к вечеру решил отправиться пешком в Оксуэлл, к своему дядюшке, рассчитывая, подольстившись к нему или припугнув его, раздобыть на лето запасную лошадь. Он был уже недалеко от деревни и совсем близко от усадьбы, отстоявшей от деревни всего на милю, когда, шагая по дороге, обогнал неспешно шедшую в том же направлении стройную молодую женщину и заметил, что она окинула его быстрым взглядом. Дама была одета по моде – в короткий зеленый шерстяной жакет с рукавами «мамелюк» и «испанскую» бархатную шляпу с пером.
– Добрый вечер, мадам, – молодцевато сказал Фестус, – вышли прогуляться?
– Да, вышла прогуляться, капитан, – ответила молодая особа, подчеркнуто скромно потупив взор, но успев краем глаза оценить своего спутника и, раскусив его характер и ни поскупившись на подачку, тут же повысить в чине.
– Могу поклясться, что вы из города, мадам. Будь я проклят, если вы не из города.