Однако ее усилий оказалось достаточно, чтобы сделать ненадежными эти утлые мостки, и когда Дерримен минутой позже ее ступил на них и добрался до середины, доска соскользнула с берега, перевернулась, и он плюхнулся в воду. Ручей был неглубок, но наш кавалерист упал ничком и потому весь погрузился в воду и не сразу сумел выкарабкаться из ручья. А когда, мокрый до нитки, он выбрался на берег и поглядел по сторонам, Энн уже исчезла. Глаза Фестуса сверкнули, словно два карбункула, и он разразился страшными проклятиями; оборотившись в ту сторону, где скрылась Энн, он так грозно замахал руками, сотрясая теплый летний воздух, что при виде этого зрелища у любой девицы душа, без сомнения, ушла бы в пятки. Затем он повернул обратно, вброд перебрался через ручей и медленно побрел по берегу. Вода серебристыми струйками стекала с пол его мундира, с обшлагов, с кончиков ушей и красиво сверкала в лучах солнца. Мало-помалу он ускорил шаг и, избрав несколько кружной путь, боковой тропинкой направился к усадьбе дядюшки.
Меж тем та, что была виновницей всех его злоключений, быстро приближалась к мельнице и вскоре, к огромной своей радости, увидела, что Боб идет ей навстречу. Она слышала, как Фестус плюхнулся в воду, и, понимая, что теперь ему будет трудно ее догнать, уже не бежала, но все же шла довольно быстро. Когда же Боб приблизился к ней, она, уже не владея собой после пережитых волнений, кинулась ему на грудь. Боб тотчас заключил ее в объятия, настолько крепкие и надежные, что всякая опасность падения в обморок была для нее теперь исключена даже при полном упадке сил, который, вероятно, и послужил причиной ее столь неожиданного поступка. В этом положении оба они молча пребывали до тех пор, пока Энн не осознала вдруг, что ей еще никогда в жизни не случалось лежать в объятиях мужчины. Щеки ее запылали, как зарево, и она не решалась поднять на Боба глаза. Почувствовав себя наконец в полной безопасности, она неожиданно изменила своему первому побуждению и не стала рассказывать Бобу всего, что с ней произошло, опасаясь, как бы это не повело к страшной ссоре и даже схватке между Бобом и Фестусом и к большим осложнениям (в которых будет повинна только она) для всего семейства Лавде, так как мельник постоянно вел дела с Деррименами.
– Вы чего-то испугались, дорогая Энн? – нежно спросил ее Боб.
– Да. Я встретила какого-то человека, очень неприятного с виду, и он как будто хотел пойти за мной. Но еще больше я боюсь французов. Ах, Боб! Я так боюсь, что вас убьют, а мою мать, и Джона, и вашего отца, и всех нас возьмут в плен!
– Голубка моя, но этого же никак не может случиться, поверьте. Даже если они высадятся, в чем я сильно сомневаюсь, так после одного-двух сражений мы загоним их обратно в море. У нас девяносто парусных судов на ходу. Нам, конечно, не повезло, что в такое трудное время пришлось еще объявить войну Испании, но все равно кораблей у нас хватит на всех наших недругов.
И Боб принялся сообщать ей различные данные относительно численности английского флота, армии, народного ополчения и волонтеров, дабы подольше удержать ее в своих объятиях. Старательно и подробно перечислив все, он умолк и испустил тяжелый вздох.
– Почему вы вздыхаете, Боб?
– Мне давно следовало пойти и объявиться – ведь я моряк, а еще не сделал этого.
– Ну какое значение имеет один человек? Разве они не могут обойтись без вас?
Боб покачал головой. Она выпрямилась в его объятиях и, откинув голову, заглянула ему в глаза, открыто стараясь поймать его взгляд, впервые перестав таить свои чувства. Они медленно двинулись дальше по тропинке, и Боб вытащил из кармана бумагу.
– Посмотрите, что я купил в Бедмуте. Это должно влить в нас отвагу и патриотизм. Занятная картинка, верно?
Это было карикатурное изображение Наполеона в профиль.
Изувеченный французский орел венчал голову Бонапарта, как треуголка; лицо императора представляло собой хитроумное переплетение человеческих тел; широкий галстук или шарф, напоминавший по очертаниям Ла-Манш, удавкой обвивал горло; эполет оказывался рукой, разрывающей паутину – мирный договор с Англией, а ухо – согбенной фигурой женщины, рыдающей над умирающим дитятей.
– Какой ужас! – сказала Энн. – Я не хочу на это смотреть.
Она уже поборола свое волнение и с покорным и серьезным видом шла рядом с Бобом, но тот не спешил воспользоваться правами возлюбленного и взять ее под руку. Помня о том, что Энн принадлежит к более избранному кругу, он боялся, как бы проявленная ею нежность не оказалась лишь безотчетным порывом, о котором она, хладнокровно поразмыслив, может пожалеть. Он еще не был уверен в том, что для него уготована идиллия в духе «Поля и Виргинии», и не хотел торопить события. Они поднялись на мост перед мельницей и увидели, что мельник с озабоченным видом стоит на пороге.