– Я так думаю, Крипплстроу, – сказал Фестус, чья багровая физиономия претерпевала странные изменения, выцветая на глазах, – что тебе нужно, пока я еще не тронулся в путь, отправиться в Бедмут и выяснить там на месте, высадились ли уже эти трусы на берег или еще только показались в бухте.
– Я бы пошел прямо сейчас, – отвечал тот, – да у меня опять нога так разболелась, что ступить нельзя. Я бы сейчас уже давно стоял в строю, да на последнем ученье мне сказали, что я слишком стар. Так что я, как только снаряжу вас, бедняжку, в путь-дорогу, так заберусь на сеновал и буду ждать, что Бог пошлет.
– А может, всю эту тревогу подняли зря? Бывало так раньше когда-нибудь, Крипплстроу? Ведь Бонапарт ничтожество, жалкое ничтожество, и, может, все это ложная тревога и доставит таким, как я, только горькое разочарование?
– О нет, сударь! Нет-нет!
– Да ведь случаются же иногда и ложные тревоги?
– Да, случаются. В прошлом году проводились понарошку маневры военных кораблей и высаживали десант.
– Ну а еще какие были маневры? Было что-нибудь похожее на то, как сейчас?
Крипплстроу покачал головой.
– Больно уж вы скромны, как я погляжу! Все хотите показать, будто это одни пустяки. Только такого, как сейчас, еще не бывало. Уж будьте спокойны – он высадился. И, слава тебе господи, таких ополченцев, как я, не пошлют на передовую – туда пойдут только такие отчаянные храбрецы, как вы, батюшка. Эх, видел бы вас сейчас Бонапартишка! Он бы враз понял, что от такого ловкого да храброго воина ему нечего ждать, окромя пули из мушкета или хорошего удара саблей.
– Да, разумеется. Видишь, Крипплстроу, если я отправлюсь в Бедмут и встречусь с неприятелем, все мое военное искусство пропадет зря. Чтобы пережить такое ужасное разочарование, незачем было обучаться военному ремеслу.
– Вот-вот! Верно. Вы там сразу так всех за пояс заткнете, что неприятель тут же бросится на вас: вот, мол, самый храбрый и самый грозный воин!
– Но, может, я больше принесу пользы, если останусь здесь и буду подбадривать малодушных или поднимусь на башню и стану палить из бойницы в неприятеля?
– Правильно, хозяин. Да ведь я знаю, что вы сейчас скажете: это было бы здорово, да уж больно кровь бурлит в жилах, разве тут усидишь дома. Вы храбрец! Вот храбрость никак и не дает вам покоя. Чего ясней.
– Будь я человек более низкого происхождения, – пробормотал Фестус, – или служи, к примеру, в народном ополчении, или, скажем, простым копьеносцем, ко мне бы не предъявлялось таких высоких требований и мне было бы легче сдержать свой воинственный пыл. Послушай, Крипплстроу, не найдется ли в этом доме хоть глотка коньяку? Я что-то неважно себя чувствую.
– Дорогой племянничек, – донесся сверху голос старика, присутствие которого оставалось до сих пор незамеченным, – такая незадача – в доме нет ни единой початой бутылки! Но зато на холодке стоит бочонок отличного яблочного сидра из дичков, а со вчерашнего вечера осталось еще немного чая.
– Как! Он сидит там и слушает? – сказал Фестус, задирая голову вверх. – То-то небось рад, что я должен отправляться на фронт прямо, можно сказать, из постели и без завтрака, а он останется дома в полной безопасности, зная, что его никто не тронет, потому что он стар!.. Понимаешь, Крипплстроу, я, конечно, очень доволен, что попал в территориальную конницу, но только жаль все-таки, что на строевую службу. Мне бы хотелось быть хирургом: сидит себе в тылу, а ему только знай подносят раненых… Я хочу сказать, что в такое время, как сейчас, мне было бы больше по сердцу поднимать на ноги раненых и сращивать их переломанные руки и ноги, – бррр! – чем самому наносить увечья… Нет, Крипплстроу, для строевой службы я слишком мягкосердечен!
– Верно, верно, – согласился слуга, впадая в сочувственно-унылый тон. – И надо же ведь, чтоб вам так не везло: чинили бы другим руки и ноги – так нет! Теперь вам самому их все переломают, горемыка вы! А все почему? Больно уж у вас нрав воинственный!
– Да, – пробормотал Фестус и умолк, а потом, прижимая руку к средней пуговице своего жилета, добавил: – Я даже не могу тебе объяснить, Крипплстроу, какое у меня странное ощущение вот тут. Ну как бы мне хотелось быть хирургом!
Он медленно взобрался на лошадь, а дядюшка Бенджи, глядя на него сверху, замурлыкал себе под нос:
– Что это старое чучело там напевает? – свирепо спросил Фестус.