Старый слуга Огня покачал головой.
- Никто тебе не скажет, потому что никто не знает. Редкий слуга Огня посвящен в эту тайну, а я простой радетель, и всю жизнь им был. Я и видел-то ее пару раз в жизни, ведь она появилась в Рошане не далее, как десять лет назад.
- А может, и позже, еще лет пять назад о ней даже не говорили, - вставил Первоучитель.
- Но хотите верьте, хотите нет, а этой весной я видел огненную кару у нас в Училище! - продолжал старик радетель.
- Это как? - удивился Первоучитель Рентин. – А я где тогда был? Должно быть, на северное море уезжал, у нас было исследование на заказ по птицам-побережникам… Ох, чем только не приходится зарабатывать ученым братьям в наше время! А как же она здесь появилась?
- Тут даже рассказать нечего, – сказал старик. - Пришел сюда, во двор, какой-то молодец в коричневой хламиде, как будто ученый брат, наш выпускник – лет вроде бы средних, крепкий такой, лицо платком замотано, а сверху деревенская войлочная шляпа. Я еще удивился – кто станет ее носить в городе? Я на лавку сел, а он прямо ко мне, и тебя требует. Я говорю, нет Первоучителя, уехал на море, и смотрю, а из твоих покоев студенты в окно вылезают. Видно, залезли, чтобы заранее вопросы к зачету списать. Ну вот тут и началось! Как он закричит, как ногами затопочет, и то студентов бранит, то тебя поминает такими словами, что лучше не слышать, а потом руку поднял, и пустил огненный вихрь по всему двору! Ни в кого не попал, и убежал.
- А что ж ты не сказал мне?
Старый слуга Огня смущенно вздохнул.
- Студентов выдавать не хотел, да и самому было неловко, что струсил на старости лет. А он ни в кого не попал, и то хорошо…
Глава четвертая. Огненная кара
Улицы Бангара утопали в золотистом мареве сегдетского дня, от мостовой исходил нестерпимый жар, на беленых домах темнели закрытые ставни - летом никто не оставлял окна открытыми, сегдетцы берегли ночную прохладу. Лиловые тени падали на стены, розовые гроздья цветущей кинареи свисали с заборов, рыжие огневики летали над крышами, а в конце улицы серой полосой виднелось море.
- Вдовствующая княгиня Зия вынуждена в очередной раз напомнить о том, что сегодня Огнедень, и, как велят обычаи Сегдета, князь Аланд непременно должен войти вместе с ней в храм Священного Огня, - сказала мать, обмахиваясь ветками жертвенного златоцвета.
- Ноги моей не будет в этой кумирне! - отрезал Аланд. Не затем он восставал против огнепоклонников-пилейцев, чтобы поклоняться бездушной стихии в Сегдете! Как надо отупеть от векового рабства, чтобы верить в силу огня и терпеть безликих святош в блестящих балахонах! А мать хочет, чтобы князь Аланд Кортольский, потеряв честь и достоинство, уподобился смуглолицым сегдетским рабам! Впрочем, она и в Кортоле унижалась до того, что ходила по праздникам в огненную кумирню.
Если бы все сложилось иначе! Если бы ленивые кортольские обыватели поддержали его, а деревенские невежды поняли его любовь к свободе! Но нет, они смирились, они привыкли к рабству за какие-то триста лет! Даже страстно любимая им Ивита променяла свободу Кортола и любовь законного князя на призрачный пилейский трон! И даже священный белосвет, символ истинной кортольской веры, предал его и не захотел погибнуть вместе со своим князем! А ведь Аланд всей душой верил в преданность народа, любовь молодой жены и благоволение Священного Тумана! Кстати, кто придумал отвратительную глупость, будто Священный Туман это и есть белосвет? Мерзко даже подумать о том, что всемогущая сила могла быть мохнатым зверем с зубами и хвостом!
Только матушка осталась верной князю Аланду, но и она не может понять, что такое княжеская честь! Ей не понять, как мерзки ему полупрозрачные сегдетские тряпки без рукавов, которые он должен носить в Бангаре, как нелепа широкополая белая шляпа из сушеных водорослей, как неприличны сандалии! Мать не брезгует обедами в обществе дворцовых счетоводов и управляющих, не чувствует жгучего стыда за жизнь в жалкой пристройке, в то время, как императорский дворец занимает едва ли не половину города. А каково ему, природному князю, развлекать разряженных в многослойные наряды придворных песнями родного Кортола! Положение приживала, взятого в дом из жалости, светловолосой и голубоглазой игрушки, сочиняющей песни для омерзительно смуглых придворных дам! Изнеженные, чопорные, напыщенные - от одного прикосновения подобной особы у него подкатывает к горлу тошнота! Они не понимают его стихов, не могут оценить его песни о Кортоле, им по природе это недоступно. А мужчины при сегдетском дворе еще хуже, Аланд побрезговал бы замарать свой славный меч о любого из этих смуглолицых, жилистых молодцов! Но теперь у него нет ни меча, ни княжеской чести, ни достоинства.