- Огонь горит неумолимо,
Никто пусть не проходит мимо,
Того, кто должен путь пройти,
Слуге Огня теперь вести.
- Отпусти, я сказал! - князь Аланд выдернул свою руку из золотых складок. – Ты что себе вообразил, что князь Кортола будет за ручку за тобой ходить?
Черные прорези повернулись к нему, и в голосе, бормочущем тупые вирши, послышался гневный гром.
- Все ведает Огонь Священный,
Но искренности неизменной
Слова пора ему услышать.
Что сказаны легко, как дышит
Священной вере посвященный
Ум, верой в силу превращенный…
- Какой тебе искренности надо, не стану я перед огнепоклонником распинаться!
Голос меднобокого рошаельца загремел на весь храм, заглушая бормотание картавого слуги Огня и голос вдовствующей княгини.
- Отступников Огонь карает,
И тех, кто слову не внимает,
Умом от роду обделенных
Душой живой не наделенных…
Правая рука рошаельца поднялась, вокруг рукава заплясало желто-рыжее пламя, языки огня рванулись вперед и закружились белым вихрем. Грохочущий голос задрожал от неукротимой ярости.
- В ком скверна древняя жива,
Сгорит скорее, чем дрова!
Огонь ударил прямо в лицо, Аланд едва успел отшатнуться от горящего шара с искристым хвостом. От гнева потемнело в глазах, он с размаху ударил туда, где под колпаком угадывалось лицо, но тут же упал на пол, сбитый с ног ответным ударом. Княгиня с криком бросилась к нему, заслоняя от новых вихрей, сверкающих на рукавах огненного бойца.
- Огонь мстит! Стихия карает за кощунство! – снова загрохотал его голос уже без всяких стихов. Картавый слуга Огня бросился к рошаельцу, пронзительно крича по-сегдетски и заслоняя Аланда с матерью. Новые вихри и шары огня полетели по всему залу, а картавый сегдетец замахал князю и его матери. Что ему от них надо? Мать рванула руку Аланда, заставляя встать, и потянула его к выходу. Дверь хлопнула за их спинами, в храме что-то взорвалось, но мать, не оборачиваясь, помчалась к переулку с зарослями кинареи, таща за собой Аланда.
- Куда мы идем, мама?
- Прячься! - мать втолкнула князя в заросли цветущей кинареи и нырнула следом, не забыв расправить листья так, чтобы беглецов не было видно. Из храма Огня неслись крики и треск, плыл густой дым, и пахло горелым мясом. Снова хлопнула дверь, кто-то, тяжело топая, вбежал в переулок, и через мгновение мимо зарослей кинареи пробежал рошаелец в хламиде без нашивок. Повеяло запахом горелых тряпок и жареного мяса - огнепоклонник остановился в зарослях прямо напротив того места, где стоял князь Аланд. Оглянувшись, он сбросил хламиду, под которой оказались простые холщовые штаны и три легкие сегдетские рубашки. Волосы и глаза у слуги Огня оказались темными, а лицо светлокожим и широким, с мелкими, невыразительными чертами. Похоже, он действительно был рошаельцем, но Аланд мог поклясться, что через четверть часа не вспомнит, как выглядел этот огненный воин. Скрутив хламиду в комок, рошаелец сунул ее глубоко в заросли и бросился бегом по переулку. Из храма больше никто не выходил, но клубы черного горького дыма все шире расплывались в небе над городом.
- Сейчас приедет пожарный отряд, надо уходить! - скомандовала мать решительно, как бывалый сотник в походе. – Голову выше, шаг спокойный, делаем вид, что идем на рынок, а за рынком повернем к дворцу.
Через полтора часа они сидели в тесной комнатке матери и безуспешно делали вид, что спокойно беседуют за чашкой средилетнего листа, заваренного с бутонами златоцвета. Они уже собрали все вещи, а главное, остатки драгоценных камней, которые когда-то выдал княгине Зие сегдетский посол Каниол на поддержку восстания. Несмотря на то, что восстание закончилось разгромом, Каниол не требовал от княгини отчета, тем более, что после окончательного объединения Пилея и Кортола он был уволен из посольской службы. Впрочем, как говорила мать, Каниол всегда служил не только в посольстве, но и в сегдетской разведке, а разведка всегда могла потребовать возврата вложенных в восстание средств. Именно поэтому мать не позволяла Аланду прикасаться к выданным Каниолом камням, предпочитая жить за счет сегдетской казны и собственного заработка. Сейчас она аккуратно вшила оставшиеся камни в пояс и подол многослойного придворного платья, и старательно изображала безмятежность, ожидая прихода бывшего посла. Каниол должен был прийти к ним в гости не позже четырех часов дня, как он делал в каждый Огнедень, и его надо было дождаться, чтобы не возбуждать подозрений.
В половине четвертого в дверь постучали, и появился бывший посол - худой смуглолицый человек в придворной белой хламиде и широком воротнике с золотой вышивкой. Каниол выглядел весьма встревоженным, но как всегда, говорил многословно и витиевато.