Напуганные светляки метались под потолком, освещая картину разрушения. Изразцы на печи потрескались и осыпались, праздничный обед превратился в горелое месиво, лежащее на осколках битой лепной посуды. На стенах вместо росписи виднелись огромные черные пятна, под окнами – обломки лавок, а посреди зала кучей мусора лежали выбитые плитки пола. Князь Питворк вошел следом, водя руками по черным пятнам и вслушиваясь в следы мыслесилы.
- Откуда же он достал венец с камнем? Должно быть, это тот самый, который искали слуги Огня, - проговорил он с досадой. Первоучитель Рентин заглянул под свисающий угол прожженной скатерти и вытащил из углубления в полу переплетенную в желтый сонник книжку размером с ладонь.
- Смотрите, что я нашел на месте снятой плитки! Здесь и венец мог уместиться, и еще десяток таких книжек! Жаль, мыслей не слышно, не узнаем, кто это все спрятал, но слишком много огней тут летало!
- Что это за книга? - Дарион с трудом сделал еще пару шагов.
- Полнейший вздор с научной точки зрения! - отозвался Первоучитель, перелистывая потрепанные желтые страницы. – Представь себе, старшина, «Описание мысленных сил и возможностей необыкновенных», Лунтис Сегдетский, на финнибиане, переписана в 8300 году в Бангаре! Такой вздор даже огненные кладоискатели не захотели взять!
- А может быть, и не вздор, недаром же кто-то ее хранил… - боль в ноге заставила Дариона замолчать, и Нарика беспокойно заглянула в его лицо.
- Ну, так бери ее, старшина Дарион! Сам развлечешься или хозяйка Нарика почитает!
Первоучитель Рентин сунул книжку Нарике в свободную руку и так же, как она, тревожным взглядом изучил лицо Дариона.
- Тебя надо немедленно лечить, старшина!
- Не только меня! - проговорил Дарион, крепче опираясь на зубцы рампера. Не хватало, чтобы старшина крепости лечился в тихом углу, когда его бойцы работают! Дверь в дальнем конце зала открылась, из нее выбежали обе поварихи.
- Тетя Виргалия, так может, сегодня работать больше не надо, - зачастила пришедшая в себя Летирна. - Обеда-то уж точно не будет, а я бы в деревню пошла!
- Обед будет, только не здесь! И нечего тебе отлынивать, Летирна, как что случится, так ты сей же миг сбегаешь! – проворчала повариха. - Вот не было у нас никогда слуг Огня, и не надо! Как появились, так сей же миг все разорили!
Тетка Виргалия была права, но у Дариона не было сил на разговоры, и он вышел во двор. Рейт остатком дышла оттеснял от окон любопытную прислугу и певчих, а ополченцы галдели возле дверей гридницы.
- Слушай мою команду! - закричал Дарион, собрав последние силы. - Хозяйка Виргалия и Летирна - в зимнюю кухню, найти еду на всех! Десять человек ополчения в зал, собрать весь мусор и вынести на свалку под Кузнечной башней, потом обедать. Сорвин, подметешь за ними зал. Первоучитель Рентин и все остальные – в зимнюю кухню!
- Да что же я сей миг могу подать, господин старшина? - запричитала Виргалия. - Все сгорело! Может, новый обед приготовить?
- Что в кухне осталось, то и подашь!
- Так ведь сей миг только хлеб есть, жатая головица да головичная кваша!
- Вот это и съедим! - проговорил Дарион и, опираясь левой рукой на Нарику, а правой – на плывущие рядом зеленые зубья, направился в кухню.
Через полчаса два десятка светляков, отловленных посыльным Кари в зале, и белосвет Ати освещали беленые стены зимней кухни, полки из темного дерева с глиняной посудой и медные сковороды, висящие под ними. Тетка Виргалия, стоя возле глиняного горшка высотой ей по пояс, наливала половником в кружки густую, ярко-желтую головичную квашу вместе с упругими шариками закваски. В медном котле настаивался средилетний лист, а Летирна резала большие круглые хлебы и плоские круги жатой головицы толстыми кусками. В большой зимней кухне, где в иной день садились за обед сто человек бойцов, уместились все.
Дарион сидел на дальнем от входа конце стола, куда Первоучитель Рентин собрал всех раненых и обожженных в бою. Тьма преисподняя, на кого же они все были похожи! Нарика срезала кухонным ножом половину волос, чтобы косы стали одной длины, и теперь подвязывала их обгоревшими шнурками от безрукавки. Князь Ленорк сидел с волдырями на руках и закопченными рукавами, опаленные кудри стояли дыбом над его почерневшим от копоти лбом.