Но мы видим за его закрытыми глазами, быть может, то, что видит он сам. Сновидение:
Вместо снега — золотой листопад. Солнечный осенний день.
По-детски обнявшись, Рад и Росица углубляются в пеструю тенистость леса. Мы оставляем их наедине. Ступни тонут в сухом прибое опавших листьев. Рад сплетает колечко из травянистого золотого стебелька и надевает девушке на палец. Она заливается смехом.
Они целуются под хрупким, рушащимся куполом леса.
Росица дует на одуванчик. Разлетаются бесчисленные лучистые стрелочки.
Девушка перепрыгивает с камня на камень против речного течения. В водоворотах трепещет отражение янтарных листьев, они словно птицы, слетающие вниз. Она плещет в лицо полные горсти золоченой воды. Босые ноги — в золотых водоворотах.
Росица сбегает вниз по скале. Пучок тимьяна раскачивается на ветру. Девушка наклоняется. Огнем вспыхивают на солнце волосы…
И Рад, с закрытыми глазами, сквозь снежную пелену, устремляется к этому манящему огню, вниз, в пропасть.
Димо вовремя заметил. Дергает бечевку, спускается к самому краю пропасти, преграждает путь Раду. Подпирает его своим плечом. Оба они едва удерживаются под напористыми ударами ветра.
Рад не открывает глаз. Димо тычет кулаками, пытаясь привести его в чувство. Трет ему лицо снегом.
Спящий нехотя разлепляет веки. Оглядывается: белый хаос. Жизнь претит ему. Он сердится на Димо: зачем тот лишил его золотого видения? Он хочет вернуться назад, в свой сон, в осенний солнечный день.
Но Димо почти несет его. Пошатывается, едва удерживается на ногах. Только теперь Рад окончательно приходит в себя. Усилиями друга он встряхивается, опоминается.
Нет, эти усилия не должны пропасть напрасно.
Рад становится на ноги и ступает, ноги плохо держат его. Димо берет его рюкзак и шагает сзади, подпирая друга плечом. Рад прилагает нечеловеческие усилия, чтобы не поддаться сну, — и все это ради друга, который спас его.
Тяжкая помощь друга — она обязывает.
Один едва заметный шаг через белый невидимый порог — и мы уже за гранью.
Нам снится, будто мы по-прежнему бодро шагаем вперед к вершине, коронованной солнцем.
Во сне мы щедро, как хлеб, протягиваем людям руки.
Во сне мы теплы, добры, молоды, полной грудью вдыхаем тающую весну.
Мы и не подозреваем о том, что скованы, что веки наши — в снежном гипсе, как у слепых статуй.
Мы бесчувственны, мы блаженно улыбчивы.
Среди белой пустыни бьются ледяные комочки сердец…
Поэту снится белое стихотворение. Снег нашептывает ритмичные строки в такт медлительным шагам в метели.
Он никогда не запишет это стихотворение.
Куда исчезают незаписанные стихи, нерожденные образы?
Тени неосуществленных творений витают в воздухе. Может быть, из них и состоит атмосфера, дающая жизнь планете.
Мы вдыхаем поэзию, даже не ощущая этого.
Она пронизывает наше существо ритмом замерших шагов, фантазией, излучаемой неведомыми поэтами, давно уже умершими; она проникает в нас вечным трепетом души.
Слепые и глухие идем мы через мир, не улавливая поэзии окружающего. И только закалившись в огне и холоде страданий, обретает наша кожа чуткие раны — глаза и уши. И пока они открыты, мы впитываем жгучими глотками поэзию жизни.
Вместе — несмотря ни на что.
Попробуй кто-то противопоставить себя общему движению вперед, мы набросились бы на него с ожесточением: ведь он отнял бы у нас самый верный компас в хаосе — единство.
А про себя каждый думает о разном.
Вожак: Теряю надежду. Нет выхода. Нет спасения. Уже не различаю, куда идти.
И кричит нам, пытаясь заглушить бурю:
— Направление правильное!
Никифор: Чушь! Давно уже кружим, как слепые зайцы. Не знаю, где мы теперь находимся. Не понимаю, куда направляемся.
И окрик соседу:
— Не отклоняйся!
Дара: Хуже нет, чем брести вслепую сквозь снег!
И голос ее одолевает бурю:
— Бывает и хуже!
Бранко: Если бы мать знала, когда я рождался, что меня ждет!
И откликается:
— Что хуже? Гадюка в спальном мешке?
Дара отвечает с такой уверенностью, что даже сама себе верит:
— Не знаю! Или нет, знаю! Проволочки Деяна! — Она сама вся обмотана белыми проводочками метели.
Мерзляк: Деян сейчас в тепле, а мы… Конца-краю не видать!
Но вслух произносит:
— Деян нам сейчас завидует в своем теплом кабинете!
— А по-моему, это ты ему завидуешь, Мерзлячок! — оставляет за собой последнее слово Насмешник.