Бранко угощает всех винными ягодами. Мы поздравляем его:
— С днем рождения!
— С совершеннолетием тебя, как сказал бы Деян!
— Пусть жизнь твоя будет сладкой, как эти ягоды!
Для того чтобы с такой полнотой ощутить вкус этих земных плодов, мы должны были пройти через ад. А теперь мы впиваемся в самое сердце нашей планеты: сморщенное, иссохшее, крохотное, но переполненное сочной липучей сладостью и бесчисленными хрусткими семечками — зародышами завтрашних плодов.
Перед нами металлически-серые скалы. Ветер раздел их донага, освободил от снежного покрова. Местами они так заострены, так пугающе нависают — снежинке даже негде здесь задержаться. И зияет пространство, как лунный кратер.
К подножию скалы притулилась засыпанная снегом надгробная пирамидка. Скорее воображением, чем взглядом, различаем мы табличку с именами.
Вожак указывает рукой:
— Здесь трое погибли.
Звучит как-то неуместно. Напоминание о смерти всегда неуместно, даже когда ты в двух шагах от нее.
Раздается еще более неуместный вопрос Поэта:
— Как это случилось?
Профессиональный недуг поэтов — спрашивать именно о том, о чем не нужно спрашивать.
Вожак вынужден объяснить. Он прибегает к обтекаемым выражениям:
— Поднимались на скалу и нечаянно вызвали лавину.
Ну, о таком и самый неопытный догадается!
Но оператор спрашивает наивно:
— Они что, новичками были? — В голосе его чувствуется угодливое желание напомнить нам, что мы-то не новички, в отличие от тех троих.
Насмешливо звучит ответ Никифора:
— Один был ведущим нашим специалистом по лавинам.
Все смолкают. Даже не оборачиваясь, мы замечаем, как тень тревоги перекосила лицо Суеверного. Мы долго вглядываемся в скалы, измеряем взглядами, поднимаемся мысленно шаг за шагом.
Минута молчания — дань погибшим. В наступившей тишине улавливаем странное дуновение. Вздрагиваем, словно от предупреждающего вздоха мертвых.
Поэт выждал время, мысль его оформилась, и теперь он снова произносит несколько вполне неуместных фраз:
— Каждый уверен, что с ним-то ничего не случится! Другие погибают, но я уцелею… А когда приходит время на себе испытать последствия подобной самонадеянности, тогда уже поздно!..
Заглядевшись на пирамидку, Асен напоминает:
— Ошибки направляют нас по самому верному пути…
Все это эффектные афоризмы, но никто не принимает их всерьез.
В ТИШИНЕ пробуждаются амбиции.
Мы снова вспоминаем о вершинах.
Усталость забыта. Далекие горизонты зовут.
— Куда теперь? — нетерпеливо спрашивает Бранко.
Вожак раскрывает карту. Головы склоняются. Это для того, чтобы уверить себя в соблюдении коллективного принципа. Ведь маршрут определен еще в Софии. Палец вожака ползет по красной линии к месту нашей гибели. Уже совсем близко, один лишь шаг!
Асен замечает это со стороны и предупреждает:
— По правилам мы должны держаться связками вон там, на краю!
И как ему пришло в голову налегать на это «по правилам»?
— А по исключениям? — дразнит Насмешник.
— Давайте напрямик отсюда! — предлагает Горазд.
Но к предложению самого сильного всегда слабо прислушиваются.
И тут нас изумляет вожак:
— Нет, лучше вот так, еще прямее. Надо наверстать время!
Поворачиваем голову, взглядами измеряем пугающую крутизну. Самый рискованный вариант. Стреляем глазами в сторону Суеверного, но на его лице маска спокойствия. Только слишком уж она натянутая — от уха до уха. И его смутное предчувствие передается всем. Но никто не хочет показать, что боится трудностей. Самый невольный вздох сейчас был бы истолкован как возражение.
В нас уже отзвучало последнее эхо только что пережитой бури. В затишье снова поднимают голову затаенные до времени нелады.
Никифор неопределенно кивает в знак согласия. Он спешит заявить свое единомыслие с вожаком и со всей группой, чтобы мы не обвинили его в отступничестве.
Скульптор и Мерзляк обмениваются понимающими взглядами.
Насмешник прячет ироническую улыбку, как бы говоря себе: «Ну выступлю, ну и что?! Против всех не пойдешь!»
Вожак улавливает затаенное сопротивление и нарочито обращается к Никифору:
— Твое мнение?
Никифор, поразмыслив.
— Согласен… согласен, что мы очень запоздали!
Вожак, обрадовавшийся было его первому слову, мрачнеет.