— Про народ зря говоришь, — возражает Кузьмин. — Войну начали фашисты.
— А фашисты, по-твоему, в безвоздушном пространстве живут? — не сдается Сопин. — Разве немецкий народ не несет ответственности за фашизм? Почему он позволяет Гитлеру творить такие злодеяния?
— А вот почему: эти погибшие, что значатся в списке, в понятии немца — жертвы не захватнической войны. Он считает, что его односельчане геройски погибли за немецкий народ от руки русского солдата, что за их смерть надо отомстить. Народ и фашизм — все это, брат, гораздо сложнее, чем ты представляешь, — говорит примиряюще Кузьмин.
Прекратившийся спор о фашизме и немецком народе я продолжаю мысленно. Да, немецкий народ действительно позволил Гитлеру обмануть себя, в этом его трагедия. Но произошло это не так просто, как кажется Сопину. Здесь Кузьмин прав.
То, что я увидел потом, подтверждало мои мысли. Почти в каждом доме мы находили прекрасно изданные книги о жизни фюрера и его «близости» к народу. Вот он — среди немецких бюргеров — интересуется их жизнью, вот — в госпитале, вручает раненым солдатам железные кресты, а на следующем снимке — бесноватый раздает подарки детям. Все неправдоподобно, фальшиво, но кое-кто таким картинкам верил. Да, народ оказался обманутым. И теперь он вынужден расплачиваться за авантюризм своего фюрера.
…Прикрываем боевые действия наземных войск в районе Бунцлау. До этого города в свое время довел русскую армию М. И. Кутузов. Здесь он умер. Близ шоссейной дороги высится небольшой холмик, под ним похоронено сердце великого полководца.
Наши танковые и механизированные соединения прошли здесь два дня назад. В память о великом соотечественнике советские солдаты оставили на обелиске стихотворную надпись:
На прикрытие передовых наземных частей опять приходится летать с аэродромов, удаленных на сто пятьдесят километров от линии фронта. Время пребывания самолетов над целью ограничено до предела. Кроме того, на маршруте часто встречаются отдельные пары «мессершмиттов» и «фокке-вульфов». И нам не всегда удается избежать с ними боя.
— Скоро уже война кончится, а наши тыловики так и не научились быстро строить аэродромы, — возмущается Егоров.
— При чем тут тыловики? — возражаю я. — Наземные войска продвигаются по тридцать — сорок километров в сутки. Четыре дня такого наступления, и мы сразу оказываемся в глубоком тылу. Разве можно за это время аэродром построить? Свои претензии лучше предъяви Гитлеру: почему он в свое время не оборудовал на этом направлении хотя бы парочку бетонных полос… — И уже серьезно разъясняю: — Будем летать с подвесными баками. Только не спешите сбрасывать их при первом появлении противника, а то на обратный путь горючего не останется.
…Летим прикрывать наши передовые отряды, действующие в районе Лаубани. Маршрут проходит вдоль переднего края. По пути встречаются две пары «мессершмиттов». Видя наше численное превосходство, они в драку не вступают. Мы тоже не преследуем их. Наша главная задача — прикрыть танки.
Вот и Лаубань. Связываюсь по радио с авиационным представителем, который находится при штабе танкового соединения. Сегодня эту роль выполняет инспектор техники пилотирования Рыбкин.
— Видишь меня? — спрашивает он, давая две опознавательные ракеты.
— Вижу.
— Выручай, брат, немцы отрезали. Но как мы, истребители, можем помочь танкистам выйти из окружения?
— Передай по радио «хозяину», — говорит он, — пусть пришлют штурмовиков. Хотя бы эскадрилью. Я их здесь наведу, иначе нам туго придется.
Связываюсь со своим командным пунктом и передаю просьбу танкистов. В ответ слышу:
— Скоро вышлем. Пусть держатся.
В это время с запада приближается большая группа самолетов. Это «фокке-вульфы», груженные бомбами. Они идут бомбить наши танки.
Занимаю выгодное положение для атаки и одновременно сообщаю Рыбкину воздушную обстановку. Медлить нельзя.