— Где же он, ваш особо важный? — снова обращаемся к диспетчеру. — Не висит же он на месте?
Диспетчер охотно показывает журнал рейсов самолетов. Красными галочками отмечены пролетевшие.
— Так ведь наш самолет и есть особо важный! — восклицает штурман.
Оказывается, диспетчер не отметил наш прилет, и мы два часа ждем самих себя.
Через несколько минут Красноярск ушел под крыло самолета. Снова внизу — могучая красавица тайга. Справа Саянский хребет, а дальше величественный Байкал. Ночью прилетели в Хабаровск, а утром — на аэродром истребителей.
По плану завтра мне предстоит полет по особому заданию. Не теряя времени, иду на стоянку, чтобы проверить подготовку самолета. Издали замечаю знакомо-то бородача. Конечно, это он, друг детства и боевой товарищ инженер Гудим. Все в той же кожаной куртке, перетянутый крест-накрест ремнями, только вместо маузера, что был на войне, на боку наш ТТ.
— Кому, Борис, готовишь самолет? — спрашиваю, незаметно подкравшись к нему сзади.
— Неужели? Вот встреча! — бросился мне в объятия Гудим.
Он долго не выпускал меня из своих богатырских рук.
— Ну, хватит, — говорю, — а то ребра поломаешь, завтра летать не смогу. Показывай самолет.
Гудим показывает мне знакомую машину. На таких мы летали в конце войны.
— Старье, — вздыхает Гудим, — и с запчастями тяжеловато.
— Подожди, скоро на реактивные перейдем, уже в серию пошли, — утешаю товарища.
Осмотрев машину, мы разошлись по своим делам, а вечером Гудим повел меня к себе домой. Жил он в рубленом, похожем на барак доме.
— Знакомься с женой, — сказал он, представляя пышущую здоровьем женщину.
— Вот и вся моя семья, — вздохнул Гудим, когда жена вышла на кухню.
— А где же дети? — с тревогой спросил я.
— Это моя вторая жена, — ответил Гудим. — Первая не дождалась. Решила, что все равно убьют меня на фронте, и вышла замуж.
— Неужели так и сказала?
— Да, так и сказала… Детей жаль, — приваливаясь, широкой спиной к бревенчатой стене, со вздохом сказал Гудим.
— Забери их к себе.
— Не их, а его. Одного уже нет. Старший жив, а младшего не уберегла.
— Вот и забери его к себе, — настаивал я.
— По нашим законам дети остаются с матерью.
— Если они того желают сами.
— В том-то и дело, что сын не помнит меня. Когда я уходил на войну, ему было всего три годика… В общем, вернулся домой совершенно чужим и жене и сыну. Горько думать, что она растоптала любовь, которую я пронес в сердце через всю войну. Ох, брат, как мне было худо! Думал, не переживу. Один я остался, совсем один: семьи нет, брата Володю — он на штурмовике летал — под Сталинградом убили. Что делать? Как жить дальше? — Гудим помолчал, справляясь с волнением. — Ушел я, помню, за город, — продолжал он, — лег на землю и пролежал полдня — все передумал. И была даже такая мысль — покончить все разом, тут же… Никто об этом не знает, только тебе говорю… А потом вспомнил, какие ребята головы сложили на фронте. В бою. За победу жизни отдали. И стыдно мне стало перед ними. Стыдно. И вот — живу. — Он шумно вздохнул и умолк. Потом уже другим тоном спросил:
— Ну а как ты живешь?
— У нас пока двое детей, Танюша и Саша, Тамара работает в штабе ВВС, с должности, инженера полка ушла, когда меня направили в академию.
— Кого из летчиков встречал, где они?
Я рассказал все, что знал о наших ребятах. Орловский после войны служил в Ашхабаде, пережил землетрясение, уцелел, но через несколько месяцев его уволили из армии. Тогда всех, кто был в плену, увольняли. Теперь работает и учится в институте, года через два будет авиационным инженером. Кузьмин поступил в академию, уже второй год учится, а Егоров в этом году должен ее закончить.
Петухов — механик по радио, учится в институте международных отношений, а Виноградов, тоже бывший механик, заканчивает МАИ. Федор Шапшал в Киеве, инженер-химик. Вовочка Парепко разбился под Ростовом: не хватило горючего, он садился в двух километрах от аэродрома, попал в канаву и скапотировал.
— А почему не прыгал с парашютом? — спросил Гудим.
— Высоты не было, видимо, не думал о том, что не хватит горючего. Привыкли к радио, к помощи с земли, а оттуда не подсказали. Ну, это мое мнение.
— В случае аварии мы чаще всего виним летчика, — сказал Гудим, — а он не всегда и виноват.
— Верно, — согласился я, — рассуждать потом легче, а вот принять верное решение в считанные секунды не так-то просто. А без этого умения, навыка — нет настоящего летчика.