Припав к прицелу, я не спускаю глаз с замыкающего бомбардировщика. Постепенно нагоняю его. Еще сто метров и… огонь. Очередь, другая, третья. Из «юнкерса» вырвался черный клубок дыма, но тут же растаял: то ли летчику удалось сразу потушить начавшийся пожар, то ли его совсем не было и дым появился от обогащенной смеси в результате резкой подачи газа. Отлично вижу разрывы своих снарядов на крыльях и фюзеляже бомбардировщика, но он продолжает лететь. Еще очередь! «Юнкере» начал заметно отставать и наконец круто пошел к земле.
Выбираю другую цель — правого ведомого. Дистанция не превышает ста метров. Жму на гашетку, но пулеметы, дав короткую очередь, захлебываются. Кончились патроны… У Кузьмина тоже оружие умолкло. Прекратить преследование? Нет. Буду таранить! Укрываясь от огня вражеского стрелка за стабилизатором «юнкерса», увеличиваю скорость. Фашист бьет по мне почти в упор, но ему мешает хвостовое оперение собственной машины. Об опасности не думаю, главное — догнать «юнкерса». Захваченный азартом, продолжаю вести машину на таран. Еще мгновение — и винт моего истребителя врежется в хвост бомбардировщика, беспорядочное падение двух разваливающихся самолетов завершит поединок…
До «юнкерса» не более десяти метров. Но тут раздается металлический треск, и мотор моего истребителя глохнет. Из разбитого картера бьет масло. Отчетливо слышны очереди вражеского пулемета. Смахиваю с лица струйки масла, укрываюсь за передним козырьком от встречного потока воздуха и полупереворотом ухожу вниз: сбит фонарь кабины, распорота обшивка фюзеляжа, в крыльях полно пробоин…
Высотомер показывает две тысячи метров. Прикинув по карте расстояние до аэродрома, начинаю планировать. Сажусь с выпущенными шасси. Общими усилиями механики откатили изрешеченную машину на стоянку.
Вскоре прилетел Кузьмин.
— Крепко тебя угостили! — сказал он, разглядывая дырки на моих унтах и комбинезоне. — Но и ты одного здорово подбил!
Подошел инженер эскадрильи.
— В машине сто шестьдесят две пробоины, — сказал он. — Такого у нас еще не было.
Заметив Кузьмина, инженер обратился к нему: — А ты, напарничек, куда смотрел? На командире живого места нет.
— Что ж я мог сделать, если мотор не тянул, — оправдывался Кузьмин. — Ты дай мне скорость.
— Скорость в твоих руках, Николай Георгиевич. Форсаж надо было дать, а ты про него забыл, — отпарировал инженер.
— На форсаже далеко не уедешь, — не сдавался Кузя. — Да он, кстати, и не включался. Скорее бы на отечественные пересаживали. — И, уже ни к кому не обращаясь, закончил: — Есть же счастливцы, на «яках» и «лавочкиных» воюют.
— Самолет ремонтировать нельзя, — сообщил Гудим. — Это решето, а не истребитель.
В полку оставалось четыре машины и семь летчиков. По всему было видно, что скоро поедем в тыл за самолетами и пополнением.
Новые самолёты
Отпраздновав встречу Нового, 1943 года, мы погрузились в теплушки и поехали на переформирование.
Перемена места всегда возбуждает. В теплушке мы шутили, болтали, пели песни, пока у раскаленной докрасна печки нас не сморил сон.
Проснулись от холода: дневальный на остановках не смог достать дров. Надо было позаботиться о тепле, а заодно и о пище. Наш эшелон стоял среди составов, груженных танками, пушками, лесом и рельсами. Времени отправления никто не знал, в первую очередь отправляли поезда, идущие в сторону фронта.
Начались осторожные вылазки за дровами. По очереди ходили к коменданту, его заместителю, но безрезультатно. Нависла угроза уехать в холодном вагоне, но кому-то пришла в голову мысль взять дрова у самого коменданта. Так и сделали: через пятнадцать минут в нашей печурке уже потрескивали сухие поленья. Комендант ходил по путям и чертыхался.
Ребята готовились к трапезе. Доставали консервные банки, сыр.
— Вот это здорово! — раздался голос Васильева. — Думал, мясо, а это водичка… Смотрите, чистая водичка и немного морковки…
Неудачник глядел на товарищей грустными глазами.
— Трофея, ничего не скажешь, — смеялся Орловский. — А мы тоже хороши, не посмотрели, что нам подсунули начпроды.
Обладатели банок незамедлительно начали проверять их содержимое, взбалтывая над ухом. Оказалось, что во всех литровых банках был бульон с овощами.
— На что мне эта бульон? Мы привык мясо есть, — возмущался Закиров.
Вскоре механики наши исчезли. Возвратились они довольные, с видом победителей. Консервированный бульон пошел в обмен на телятину, селедку, молоко.