Большая часть её слов возмутила. Но почему она так уверена, что я не послушаюсь?
– А ты послушаешься? – в голосе слышится ухмылка. – Не хочу потом выслушивать нытьё. Я не из знати, но жизнь прожила. Людей повидала. Думаешь, мне нравится смотреть на твои слёзы? Нет. Но и жалеть не могу. Потому что злюсь!
Злится? Она и злится? Это она влезла ко мне в голову!
– Надо оно мне, видно! Могла бы уйти — уже вприпрыжку бы убежала! Я, между прочим, миллионерша! Знай как вернуться — сию секунду была бы там!
Она раздражает. Но где-то глубоко, под слоем гнева и стыда, появилось слабое, тёплое чувство. Я больше не одна. Кто-то есть. Пусть даже потому, что выхода нет.
Вы говорили, что поможете с репутацией…
Бабка вдруг замолчала.
Неужели обманула?
– Я думаю…
Пока она размышляла, я смотрела на осколки зеркала, и на меня нахлынуло. Я снова там. На коленях. Холодный, шершавый пол впивается в кожу сквозь тонкий шёлк. Каждый осколок ловит свет — будто десятки злых, насмешливых глаз. Его крик до сих пор звенит в ушах, заставляя сердце биться в животном ужасе. Я не понимала, в чём провинилась. Просто хотела стереть из памяти его слова, его прикосновения.
Каждая попытка подняться встречалась пинком или тяжёлой ступнёй на моих пальцах. Его смех — низкий, довольный — стал для меня самым страшным звуком на свете. Он наслаждался моим страхом. А я просто ждала, когда это кончится.
Идеальный муж. Мудрый правитель. Милосердный монарх. Всё это — ложь. Маска. Под ней — чудовище. И только я видела его истинное лицо. Только я знала, как легко ласка сменяется ударом. Я была его игрушкой. Вещью, которую можно ломать, а потом собирать — просто чтобы сломать снова. Каждый его взгляд свысока убивал во мне что-то.
– Ваше Величество.
Голос Марии заставил меня вздрогнуть. Осколков уже не было. Служанки исчезли.
– Я привела помощницу главного лекаря. Позволите ей войти?
Я подняла глаза. И похолодела.
Передо мной стояла та самая женщина.
Та, что, скорее всего, знает. Знает, что это я стащила из походного чемодана лекаря тот самый флакон. Сильнодействующее снотворное, которое в большой дозе становится ядом.
Глава 4.1 А руки-то загребущие!
– Пусть подойдет, – выдохнула я, глядя в окно, чтобы скрыть панику.
– Знаешь, Роза, я вот что думаю…
О боги, только не сейчас.
– Нам нужна она.
О чём вы?
– На нашей стороне. Личный врач — это удобно. Преданный — бесценно.
В её словах есть логика, но это не тот случай. Я же её почти подставила! И она теперь будет мне помогать? Смешно.
– Вот именно поэтому!
Это бред!
– Ай! – я вскрикнула, когда женщина извлекла первый осколок.
– Прошу прощения, Ваше величество. Потерпите немного.
– Много? – тревожно спросила Мария.
– Её величеству повезло. Чуть глубже — и задела бы вену.
– Глупая девчонка! Еще раз так бездумно! В вену! Это ж опасно!
Я поморщилась не от боли, а от её воплей.
Вскоре всё было кончено: осколки извлечены, раны обработаны, наложена мазь.
– Никто не должен знать о чём мы говорим. Если спросят высшие чины — скажи, что императрица преувеличивает. Или… что она печётся о своей внешности, спрашивала о мази от морщин. А чтобы не повторяться — добавь, что хочет поскорее родить здоровых наследников... — каждое слово было произнесено моим ртом, но говорила не я а бабка Роза.
На последних словах у меня перехватило дыхание. Одна мысль о детях от него — о зачатии — повергает в ледяной ужас.
– Я мало что знаю о ваших с императором отношениях. Но это самый быстрый способ проверить, можно ли ей доверять хоть в чём-то.
– Когда выйдешь… оброни несколько фраз перед служанками, а потом и перед коллегами, – сквозь зубы, под диктовку, выдавливаю я. – Императрица неважно себя чувствует из-за несварения. Рекомендую заботиться о ней и не расстраивать. А также… заменить все столовые приборы на серебро.
По лицам Марии и лекарши видно: намёк понят. Серебро показывает яды.
– Также упомяни, что я поранилась из-за отсутствия Саши. Моя фрейлина слегла с расстройством желудка. Позаботься и о её выздоровлении.
– Как прикажете, Ваше Величество, – женщина покорно склонила голову.
– Теперь вы будете приходить ко мне утром и вечером. Можете идти.
Когда дверь закрылась, я повернулась к Марии. Внутри всё сжалось, но взгляд держала твёрдым, как велела бабка.
– Я больше не потерплю такого. Моё милосердие приняли за слабость. Что ты думаешь?