— Маркус, здесь!
Я увидела испуганные глаза Маркуса, метнувшегося к сестре. Увидела перекошенное от ужаса лицо Сары.
Маркус влетел в зал первым, его лицо исказилось от ужаса при виде сестры, которая теперь сидела на полу, прислонившись к стене, с кровавым платком у лица, а следом за ним вошёл Эрик. Слуги замерли в оцепенении.
Взгляд мужчины скользнул по столу, по лицам, по тарелкам. Он резко обернулся к двери и отдал приказ страже, стоявшей снаружи:
— Никого не выпускать! Оцепить кухню и все подсобные!
Потом шагнул вперёд — к Маркусу, который тряс сестру за плечи, пытаясь добиться ответа.
— Мария! Что случилось? Ты что-нибудь ела? Пробовала?
Мария смотрела на него мутным, стекленеющим взглядом. Её глаза медленно, с чудовищным усилием переползли с брата на стол, на мою тарелку. Она прошептала — еле слышно, одними губами:
— Суп… пробовала… перед подачей…
Сара, вся в слезах, вцепилась в рукав Эрика побелевшими пальцами.
— Капитан, она… О Боги, Эдис! Где Эдис?
— Она ушла за инструментами, — подсказала одна из служанок дрожащим голосом. — Теми… что выявляют яд.
— Капитан! — Сара обернулась ко мне, и по её лицу градом катились слёзы. — О Боги, капитан, взгляните!
И в ту же секунду я почувствовала.
Странный, солоноватый привкус в горле. Тёплую, липкую струйку, сбегающую по верхней губе. Медленно, неумолимо.
Я поднесла дрожащую руку к лицу. Пальцы окрасились алым.
В голове взвыла бабка — её голос прорвал ватную пелену паники, ворвался острым, режущим криком:
— ОТРАВЛЕНИЕ! ЧЁРТОВО ОТРАВЛЕНИЕ! ДЫШИ! ДЕРЖИСЬ, РАДИ БОГА! НЕ ПОДДАВАЙСЯ ПАНИКЕ — ОН БЫСТРЕЕ РАЗНОСИТСЯ, КОГДА СЕРДЦЕ КОЛОТИТСЯ! ДЫШИ РОВНО!
Но её слова доносились словно из-под толщи воды. Сквозь вату. Сквозь туман.
Мир поплыл.
Края зрения затянуло серой, липкой пеленой. И сквозь эту пелену — только одно пятно оставалось чётким, ярким, живым.
Его лицо.
Лицо Эрика исказилось такой болью, таким раненым, животным ужасом, будто кинжал вонзили не в меня — в него. Будто это он истекал кровью, задыхался, умирал.
— О нет... — выдохнул он одними губами, и в этом шёпоте оказалось столько отчаяния, что моё сердце сжалось, пропустило удар, разорвалось на части.
Он шагнул ко мне. И в следующее мгновение я уже оказалась в его руках — сильных, надёжных, прижимающих к груди, где под мундиром бешено, как загнанный зверь, билось его сердце.
— Сара, впереди! Веди нас к лекарю! Быстро! — голос гремел, отдавая команды на бегу: — Маркус! Всех здесь! Поваров, слуг, всех под стражу! Ни одной живой души не выпускать!
Мир качался в такт его бегу. В ушах гудело набатом, в висках стучали тысячи молотов. Голова раскалывалась, горло сдавило спазмом, и каждый удар сердца отзывался во всём теле тошнотворной, выворачивающей волной.
Бабка кричала что-то о дыхании, о том, чтобы не закрывать глаза, о травах и противоядиях — но её голос угасал, таял, становился далёким, как эхо в горах.
Я не слушала.
Я смотрела на него.
На его лицо — так запредельно близко, что я видела каждую пору, каждую морщинку у глаз, каждую каплю пота на виске. На сведённые брови. На побелевшие, сжатые в нитку губы. В синих глазах бушевал ураган — страх, безумная печаль и что-то ещё… Что-то такое нежное и одновременно абсолютно безнадёжное, отчего у меня перехватывало дыхание сильнее, чем от яда.
В его взгляде отразилась вся наша немыслимая, трагическая история. Вся боль, всё молчание, вся невозможность.
Силы таяли с каждой секундой, темнота подступала со всех сторон, сжимая кольцо. И в этой темноте я вдруг нашла свою смелость. Ту, что прятала так долго.
Как в прошлый раз. Когда он нёс меня, раненую, избитую, и я смотрела на него сквозь слёзы.
Я подняла свинцовую, непослушную руку и коснулась его щеки.
Он вздрогнул. Весь — как от удара, как от ожога. Его взгляд прикипел к моему лицу, впился, вцепился мёртвой хваткой.
Я шепнула. Беззвучно — только движение губ, окрашенных кровью.
— Эрик… я… люблю…
Его брови сошлись на переносице ещё сильнее, прорезав лоб глубокими складками. Он не расслышал. Звук умер в горле, не родившись.
Но он понял.
Я видела это по глазам. По тому, как расширились зрачки. Как дрогнули губы. Как всё лицо исказилось гримасой такой чудовищной муки, что мне захотелось немедленно забрать свои слова назад. Стереть их. Уничтожить. Чтобы не причинять ему эту боль.
Но было поздно.
Я закрыла глаза, и горячая слеза скатилась по виску, затерявшись в волосах.
В теле бушевал ад.
Я закашлялась — глухо, надрывно, выплёвывая на губы алую пену. Каждый сустав выкручивало, ломало, жгло огнём. Дышать становилось всё тяжелее — воздух не доходил до лёгких, оставляя в груди чудовищный вакуум, ощущение падающего в бездну, задыхающегося тела.