Когда они, наконец, отступили, я взглянула на своё отражение. Платье — простое, но безукоризненное — облегало фигуру. Шёлк, тонкая вышивка, мерцающая в свете свечей… Всё это было красиво. И абсолютно, до мурашек, чужоё. Несколько прядей, уложенных у лица, лишь подчёркивали мёртвенную бледность кожи и пустоту во взгляде.
– Всё готово, Ваше Величество, – тихо подтвердила Мария. Её взгляд был тяжёлым, полным немого вопроса, будто это она все эти два года терпела унижения.
Нет, она не знает. И злиться на неё бессмысленно. Она просто видит мою скованность, видит, как я буквально каменею от страха, — и ей от этого не по себе.
Я сжала кулаки, пытаясь загнать обратно подступающую волну паники, и сделала первый шаг. Мысли завертелись в голове с бешеной скоростью, сливая лица встречных слуг в одно безликое, размытое пятно.
Почему? Почему из сотен других выбрали именно меня?
В памяти всплыл голос отца, сухой и бескомпромиссный: *«Императрица — это не просто титул. Это бремя, которое даёт силу. Ты должна держаться, даже когда всё вокруг рушится»*.
Пустые слова. Как можно держаться, когда от страха сводит живот и подкашиваются ноги?
С каждым шагом, приближающим меня к нему, мыслей становилось всё больше. Они гудели, как рой разъярённых пчёл, застилая глаза чёрной, непроглядной пеленой.
Я замерла перед последним поворотом. Слуги позади застыли в ожидании. Я чувствовала их недоумение, их тихие, скользкие взгляды в спину. И ощущала, как под рёбрами скребутся когти слепой, животной паники.
– Они смотрят тебе в спину и ухмыляются. Ждут, чтобы ты сбежала, как испуганная мышь. Ждут новых сплетен. Хочешь, чтобы тебя такой и запомнили?
Я глубоко, с усилием вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях.
– Закрой глаза. Дыши. Десять медленных вдохов и выдохов. Представь, какой ты хочешь стать. Не сейчас. Через пять лет. Подумай об этом.
Первым в сознании возник образ. Я. На троне. Одна. Выше всех. Без него. И на мгновение стало так легко дышать…
Я — императрица. Слова всё ещё звучали чуждо, как титул, надетый на ребёнка. Но этот наряд уже врос в кожу, стал её частью — болезненной и неотрывной.
Сделав последний шаг на мягкий ковёр, я услышала, как он отозвался глухим эхом у меня в груди.
Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом старого дерева, воска и едва уловимым ладаном, лишь усиливающим гнетущее чувство.
Я подняла голову только тогда, когда массивные двери бесшумно распахнулись. Взгляд скользнул по позолоте, бархату, тяжёлым драпировкам… и остановился на нём.
Император.
Мой супруг.
Его фигура, склонившаяся над резным столом, казалась воплощением сосредоточенного покоя.
Гладко выбритое лицо, мягкий взгляд, тронутый лёгкими морщинками у глаз — всё это было красивой, отточенной ложью, рассчитанной на публику.
Но не на меня.
За этой внешней мягкостью пряталось нечто иное. Знание сжало внутренности ледяной хваткой, но какая-то невидимая сила, более сильная, чем страх, заставила меня сделать шаг вперёд и склониться в безупречном, ледяном реверансе.
Он поднял голову. Его губы тронула привычная, успокаивающая улыбка… но она так и осталась на губах, не дойдя до глаз. В их глубине не было ни тепла, ни привета — только плоская, оценивающая пустота.
– Моя дорогая, – его голос, бархатный и глубокий, обволок комнату, и от этого знакомого, сладковато-ядовитого звука по коже побежали мурашки. – Подойди ближе.
Глава 6.2
Наиль Де Ла Мар. Император Элдории — шестисотлетней империи, пожирающей королевства, расширяющейся бесконечной тенью.
Империи, которая жаждет согнуть волю каждого, кто посмеет дышать свободно. Ею правит один род — Де Ла Мар, провозглашённый справедливым. Таким же считают и его. Лик, отлитый на монетах и в умах подданных.
Он раскрыл руки в приглашающем жесте, словно предлагая укрытие. Я подавила спазм, поднимавшийся из самой глубины, и сделала шаг — лёгкий, пустой, через собственное оцепенение.
Упала в эту ожидающую пустоту.
– Как ты себя чувствуешь? – его голос был бархатной обёрткой для лезвия.
Я инстинктивно отстранилась, позволив осмотреть себя, но не могла вымолвить ни слова. Взгляд метался, цепляясь за вышивку на его воротнике, за складку бархата — за всё, кроме его глаз. Его улыбка дрогнула. Взгляд стал холоднее, сохраняя лишь видимость мягкости.
И вот, когда я уже приготовилась к привычному удару, к ледяному гневу, случилось иное. Не его воля сжала меня. Это была *её* сила. Бабки-подселенки. Её голос, как удар хлыста, разнёс в пыль тот стеклянный колпак страха, что сковал меня.