— И что? Они нашли? — спрашивает мой новый знакомый незнакомец, с глазами, что горят азартом, как будто он слушает детектив.
— О, нашли! — хохочу я. Заливисто и рокоча, без капли горечи, а торжествуя. — Как только прознали, что я квартирку-то продала... Что дачка с любимым мною видом отошла какой-то молодой паре за внушительную сумму, а гараж я по дешёвке продала своему арендоплательщику. Телефон разрывался! «Мама, ты где? Мама, что случилось? Мама, ты в своём уме?» А Галя моя, она у нас режиссёр этого всего спектакля, велела отвечать никак иначе, а загадочно: «В своём, милые. В своём и где-то между Токио и Сан-Франциско. Перезвоню, как будет время. Аривуар...».
Он хохочет так, что на нас оглядываются. А я тем временем ловлю взгляд крупье, который подаёт мне знак — большой турнир скоро начнётся. Пора решать, что делать с выигрышем, который теперь лежит передо мной аккуратным, немыслимым кишечным городом, как на фотографиях с Нью-Йорком. Сумма, от которой у моих «любящих» детей наверняка сведёт не только скулы.
Я медленно встаю, опираясь на трость, что больше для антуража. Ноги ещё носят. Фишки звонко сыплются в мою специальную сумочку — тяжёлые, приятные.
— Идёте на турнир? — спрашивает мой собеседник.
— Нет, дорогой, — говорю я, поправляя свою самую лучшую, с перламутровыми пуговицами, кофточку. — Один большой выигрыш в день — это мой лимит риска. А ещё у меня сегодня ужин с видом на море и телефон, который я наконец-то могу выключить со спокойной душой.
Я киваю ему на прощание и направляюсь к выходу, чувствуя на спине десятки взглядов — удивлённых, завистливых, восхищённых. А я просто иду, отстукивая тростью по мраморному полу тот самый ритм, который отбивает моё сердце: свободное, довольное и абсолютно, бесповоротно своё. Восемьдесят лет — не возраст, чтобы заканчивать игру. Это возраст, чтобы начать играть по-настоящему. И, кажется, я только что сорвала самый крупный куш в своей жизни, и дело даже не в деньгах.
Розалинда Винтеборн
Холод пробирал до костей, просачиваясь сквозь тонкий шелк ночной сорочки. Он обнимал ледяными пальцами, напоминая о моем одиночестве. Замок, этот каменный склеп, спал, а я – нет. Слишком поздно для сна, слишком рано для пробуждения.
Я повернула голову к окнам во всю стену, плотно завешанными балдахинами, и всматривалась в узкую щель, где пробивался мрачный осенний рассвет. Тучное, дымчатое небо, лишенное звезд, уже пропускало белый, холодный свет.
Как же я устала...
Я зажмурилась, чувствуя, как по виску стекает горячая слеза. Нос пронзила острая боль от наливающихся слез. Я шмыгнула, глотнула прохладу и всхлипом проглотила ком горечи, заполнивший меня до краев.
Нет. Нельзя. Если я разрыдаюсь вновь, лицо опухнет, глаза покраснеют, что даст очередной повод для болтовни.
Раздался скрип двери. Вошла Саша, моя фрейлина. Не видя ее лица, я знала, оно, как всегда, бесстрастно. Приподнявшись, я уселась на край огромной постели и быстро стерла слезы тыльной стороной руки. Она склонилась в поклоне, но я едва заметила это из-за полумрака. Я ежилась от пробивавшей кожу прохлады.
– Ваше Величество, доброго вам утра.
Молчу. Ее слова были пустыми звуками, неспособными заглушить обиду и тоску.
Саша, наслаждаясь моей теперешней немногословностью, приступила к своим обязанностям и начала мой день. Она хлестко отбросила тяжелые полотна на окнах, проясняя вид тучного неба из-за стекол, и с этим звуком в покои вошли несколько рядовых служанок.
Серые облака, словно саваны, окутывали замок. Мир за стенами был таким далеким, таким недостижимым и невероятно умиротворительным.
Пока служанки, словно тени, кружили вокруг, помогая мне умыться, расчесывали мои волосы, наносили э бледную пудру на лицо, а я молча смотрела в окно.
Фрейлина распахнула тяжелые дубовые двери гардеробной, перебирая платье, периодически спрашивая о сегодняшнем предпочтении в цвете или украшениях.
– На свое усмотрение, – бросила я монотонно и опустила взгляд к звербящим ранам на пальцах. Почти на каждом пальце были содраны кутикулы до кровавых припухших ран.
Какое бы платье, туфли или серьги я ни выбрала, каждое мое решение осудят за моей спиной или, того хуже, высмеют прилюдно. Лучше продолжу оставаться неподвижно. Не хочу мутить это грязное болото, погружаться в него еще глубже.
Саша выбрала голубое, рюшастое платье, похожее на то, в котором я была вчера, затянула на спине атласные ленты, ничем не выделяющиеся жемчуга и шелковые перчатки цвета лимонного пудинга, которые, на мой взгляд, абсолютно не сочетались с цветом платьях. Наверняка, чтобы никто не заметил мои уродливые пальцы.