Пережив всё это, видеть его взгляд, полный этого нового, животного восхищения и желания… От этого тошнило сильнее всего.
Он отвратителен.
Грязная, самодовольная свинья.
Двуличная тварь, которая может одним вечером разбить тебе лицо, а другим — смотреть как на желанный трофей.
Стоя сейчас, ощущая на себе его липкий, влажный взгляд, меня буквально выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу горьким комом.
Казалось, он чувствовал... Знал, как был мне неприятен, и злился от этого сильнее.
Дальше все происходило как в кошмарном сне.
Он поднялся и, не говоря ни слова, грубо взял меня за руку, потащив в сторону опочивальни. Протест застрял у меня в горле — я знала ему цену.
Его прикосновения были лишены даже притворной нежности, это была быстрая, жесткая процедура, где я была лишь объектом.
Одежда срывалась, не рвалась, но снималась с такой бесцеремонностью. Я прикрыла глаза, стараясь дышать ровно, но каждый вдох пах им, этой смесью вина, пота и подавляющим доминированием.
Наиль небрежно перевернул меня на живот и подтянул за бедра, вынуждая выгнуть спину. Я уткнулась лицом в прохладную шелковую подушку, впитывая слезы, которые текли сами по себе. Внутри — пустота, холодная и бездонная. Я отключила все чувства, паря где-то под потолком, наблюдая за жалкой, безвольной фигурой на огромной кровати, терпящей этот отвратительный, механический акт. Единственным звуком, кроме его тяжелого дыхания и влажных звуков, был приглушенный шепот собственных мыслей.
Скоро закончится. Всегда заканчивается. Просто переживи.
Когда всё закончилось, он просто отвернулся, будто выполнил какую-то рутинную обязанность. Я лежала неподвижно, чувствуя, как холод ползет по коже, замещая отвратительное тепло. Внутри не было ни злости, ни горя, а облегчение.
Я отделалась малой кровью... Вот только ошиблась.
Глава 20 Сплетни
Розалинда Винтеборн
Рассвет прокрался сквозь тяжелые бархатные шторы тонкой, настырной ниточкой света, щекоча веки. Я моргнула, пытаясь стряхнуть остатки тягучего, беспокойного сна, но тело отказывалось подчиняться, будто налитое свинцом. Всего два часа дремы после той ночи… Ночь, которую я так отчаянно хотела бы стереть из памяти навсегда, растворить в вине или выжечь каленым железом. Даже сейчас, когда Наиль был далеко, в своих аудиенц-залах, его дыхание казалось мне липким пятном на коже, а запах — смесью вина и пота — все еще витал в воздухе, вызывая тошнотворную волну отвращения. Никакие мечты, никакие сладкие грезы не могли заглушить эту физическую, осязаемую мерзость.
Единственное, что приносило хоть какое-то призрачное облегчение — мысль: он, кажется, остался доволен. Доволен моей покорностью, моим молчанием, моими унижениями и моими подавленными стонами, спровоцированными болью.
Выстояла. Но сердце, затянутое ледяной коркой, глухо спрашивало: сколько еще смогу?
Через несколько часов, когда солнце уже поднялось выше и золотистым квадратом лежало на пушистом ковре, а мне удалось забыться еще на жалкий час, в мои покои вошли лекарша Эдис и Мария. В руках у Эдис был небольшой ларец.
Она молча поставила его на стол рядом с кроватью.
— Неужто принесли! — если бы могла, бабка бы точно хлопнула в ладоши. — Настоечки укрепляющие иммунитет, — напевает она.
Для иммунитета, говоришь?
— Понимала бы — плакала. Ещё спасибо мне скажешь!
Ну-ну, посмотрим, как твой «иммунитет» справится с ядом, который я впитываю ежедневно, – горько усмехнулась я про себя, глядя на мутные пузырьки, в которых плавало что-то темное и безликое.
Обычная утренняя рутина началась с привычной, утомительной медлительностью: умывание прохладной розовой водой, которая не могла смыть чувства скверны; болезненное расчесывание волос, где каждая шпилька, вынутая вчера, казалась гвоздем; одевание в просторное платье из мягкого льна, не требующее корсета. Легкий завтрак — чай с мёдом и печенье — стояли нетронутым.
Ближе к полудню в гостиную, где я сидела, уставившись в окно, вошла Беатрис. Её лицо, обычно бесстрастное, окрасилось озабоченностью.