По телу прокатилась волна мурашек, жаркая и чувственная, от пяток до макушки и обратно, а следом накатил испуг и тошнотворный стыд. Такой острый, что захотелось впиться ногтями в собственное лицо, лишь бы вытеснить эти мысли.
Но хуже всего было другое...
Мысль, что этот жалкий, опороченный вид, быть может, вызывает в нём лишь липкую жалость? Или даже отвращение?
Скорее всего, так оно и есть. И мне следовало бы радоваться — я больше не обманусь этим тёплым, заинтересованным взглядом, но... почему тогда на душе такая пустая, горькая и тягучая?
Слёз не было. Только сухая, всё сжимающая пустота под рёбрами.
Заставила себя поднять подбородок, затем взгляд, медленно. Тёмная кожа ремня, туго стягивающего грудь. Складки мундира отделанного серебряной вышивкой с изображением колосьев. Крепкая шея, на которой отчётливо билась жила. Гладко выбритый подбородок. Плотно сжатые, молчаливые губы. Знакомая ямочка... На ней моя смелость иссякла.
Почему он молчит? Я что, ему ответила? Я вообще что-нибудь говорила?
Всё плыло, как в густом тумане и я бы отдала всё, чтобы лишиться чувств, удариться головой и стереть эти минуты навсегда.
Коридор был пуст. Лишь прохладный сквозняк гулял в его каменных объятиях. И в этот момент крепкие руки развернули меня на месте. Осторожно, но с непререкаемой уверенностью легли на плечи, приобняли.
Он повёл меня не туда, куда следовало — не в глубины восточного крыла, к моим покоям, а в противоположную сторону. Мимо массивной двери императора.
Я шла. Без сопротивления, без вопросов. Верила в глубине души, сама не зная во что. Шла, точно опьянённая, и когда мы свернули к неприметной, узкой двери, я, утопая в его запахе — кожи, пота, чего-то древесного и бесконечно мужского, — молча млела. Млела под тяжестью его руки на моём плече. Млела от его близости и погибала от переизбытка ощущений.
Я зажмурилась, из последних сил сдерживая дикий, животный порыв — прижаться, вцепиться, раствориться в этом тепле.
Невыносимо!
Почему меня так тянет к нему? Хочется исчезнуть в нём и одновременно бежать без оглядки.
Наверное, я сошла с ума. Или это сон... Только сон может быть таким болезненно желанным и неправильным!
Эта мысль принесла странное, хрупкое облегчение. Дала какую-то химерную смелость.
Я подняла голову, пытаясь в полумраке узкой лестницы, что скрывалась за дверью, разглядеть его лицо.
Эрик стоял слишком близко, притаившись, всматриваясь в щель. Его профиль вырезался на фоне тусклой полоски света тонким, резким силуэтом.
А я зависла где-то на грани яви и бреда.
Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы... И вот мои руки, будто чужие, тянутся к этому лицу.
Я не понимала, что делаю.
Было слишком поздно понимать хоть что-то, когда наши губы соприкоснулись.
Это был взрыв. Тихий и всесокрушающий. Сердце заколотилось в горле, бешено, неистово.
Его губы были нежными, а вкус — сладким. Слишком сладким. От этого голова закружилась сильнее.
Это не может быть правдой. Я не настолько смелая.
О, боги, пусть этот сон не заканчивается... Пусть я проснусь, но чуть позже!
А стоило мне почувствовать осторожное, вопросительное прикосновение его языка к моим губам, как в темноте прикрытых век полились фонтаны искр.
И я разрешила. Капитулировала высоко размахивая белыми ритузами и сладко промычала, выдыхая в его рот жар. Чувствую, как по его коже пробежала волна мурашек.
Крепче руки обняли моё, такое внезапно маленькое, тело. Пальцы вплелись в волосы под капюшоном, слегка оттянули голову назад. От этой лёгкой, острой боли у меня вырвался тихий, томный стон, и поцелуй стал настойчивее, глубже, требовательнее.
Я растеряла остатки разума и расплылась лужей у его ног.
Становилась жадной.
Ненасытной.
Потому что ничего подобного не знала. Дрожащей рукой впилась в его густые, растрёпанные мною волосы, другой обвила шею, почти повисла на ней, притягивая ближе, встав на цыпочки. Казалось, если отпущу сейчас и лишусь этого тепла — просто умру.
Не знаю, сколько это длилось. Миг или вечность. Губы начали ныть приятной, разогретой болью.
— …Прошу… остановитесь… — выдохнул прямо мне в губы он, прервав поцелуй. Но мне было так страшно открыть глаза. Страшно, что мыльным пузырем сон лопнет.