Но тело не слушается. Я отворачиваюсь, спазм сгибает меня пополам, и в этот миг между мной и остальным миром встает Сара. Широким жестом своей юбки и спиной она создает хлипкий, но единственный щит.
Потом — суета. Голоса, шаги, чьи-то руки — уже не грубые, а поспешные — подхватывают меня.
Меня несут. Потолок галереи мелькает над головой, люстры расплываются в слепящие пятна.И только одно пробивается сквозь звон и полузабытье: его голос. Низкий, хриплый от сдерживаемой ярости шепот прямо над ухом.
Он говорит что-то. Ругает. Клянет. Слова обжигают, как раскаленные угли. Мне хочется поднять руку, коснуться его губ, заставить замолчать — не из страха за себя, а из страха за него. Но пальцы лишь судорожно сжимают ткань платья.
И тишина в голове. Гнетущая, абсолютная. Бабка? Роза Петровна?… её нет. Она всегда была фоном, ворчанием, укором или поддержкой. А сейчас — пустота.
Она исчезла в самый страшный момент. Но где теперь? Как мне без нее быть-то?
***
Утро будило медленно и нежно. Первым, что я ощутила, было прохладное, влажное прикосновение ко лбу. За веками все еще стояло лицо Эрика — искаженное яростью и чем-то еще, чего я не могла понять.
Я резко открыла глаза, ожидая увидеть его. Но это была Эдис. Лекарь. Ее обычно спокойное, ироничное лицо сейчас было серьезным, даже мрачным. Она так углубилась в свои мысли, что не сразу заметила мой взгляд.
— Ваше Величество… — на ее губах дрогнула что-то вроде улыбки, но до глаз она не дошла. Женщина поднялась и бесшумно вышла.
Через мгновение в комнату влетела Мария, а за ней, осторожно, — Сара. Они выглядели ужасно. Бледные, как полотно, с синюшными тенями под глазами. Казалось, они не смыкали глаз все эти… сколько?
— Наконец-то ты проснулась, — в голове прозвучал голос старухи. Но какой-то… приглушенный. Усталый до глубины души. Сонный.
— Сколько я проспала? — спросила я мысленно у неё.
Ответ пришел извне:
— Двое суток, Ваше Величество, — тихо сказала Мария, подходя ближе. — Вы не приходили в себя двое суток.
Двое. Суток.
Удивления не было. Только тяжелая, свинцовая апатия. Я попыталась приподняться — тело отозвалось глухой болью и слабостью. Сразу несколько рук осторожно помогли мне. Эдис вернулась с дымящейся чашкой травяного чая.
Девушки переглядывались, не решаясь заговорить.
— Что случилось? — спросила я. Потому что должна была спросить. Потому что они ждали вопроса.
Повисло молчание. Густое, неловкое.
— Ваше Величество, вы еще очень слабы, — начала Эдис, садясь на край кровати. — Давайте обсудим это позже…
— Я приказываю. Отвечайте.
Немая сцена. Мария вздохнула и вышла вперед, не в силах поднять на меня глаза.
— После банкета мы направились в вашу галерею, — ее голос был монотонным, заученным. — Но вас окликнул император. Нам было приказано удалиться. Мы… мы не знаем, что произошло потом.
Она взглянула на Сару. Та стояла, сжавшись, глаза были красными и опухшими от слез, которые она, казалось, больше не могла сдержать.
— Я… Это я виновата, Ваше Величество! — вырвалось из нее сорвавшись на высокую, истерическую ноту. — Это я позвала капитана! Мне стало так страшно за вас… Его величество казался таким пьяным, а я… Простите, умоляю, простите меня!
Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.
Во мне что-то оборвалось и рухнуло в пустоту.
— ..Как это произошло? Почему я этого не помню?! — завопила в моей голове бабка дрожащим от неподдельного, животного страха голосом. — Последнее, что я помню, — вы шли по коридору… И всё. Меня словно выдернули из розетки. Я будто уснула, но чувствовала… что что-то не так. Ужасно не так. А потом только и могла, что слушать голоса твоих служанок! Но никто ничего вразумительного так и не сказал... Не знала, что и думать!
Как это возможно? Вы же в моей голове! Как вы могли исчезнуть?
Обсуждать это сейчас было нельзя. Сара, всхлипывая, продолжала:
— Капитана я нашла быстро… но я не заметила, что герцогиня Кальвини беседовала с ним за колонной. Я позвала его, а она пошла следом… и все увидела.
Я закрыла глаза. Горечь и жгучий стыд подкатили к горлу.
— А чего тебе, собственно, стыдиться?
Меня избили. А потом меня вырвало у всех на глазах...
— …Господи. Сволочь. Как он посмел, — простонала бабка. В Голосе слышались те же слезы, что и у Сары.
Мое состояние нельзя было описать. Глухая грусть, а под ней — абсолютная зияющая пустота. Но сквозь это пробивалась тревога. Служанки что-то недоговаривали. Даже мое последнее представление, когда я познакомилась с бабкой-подселенкой в своей голове, не вызывало у них такого потерянного, испуганного вида. Они будто боялись произнести что-то самое главное.