Но я не была бы собой, если бы продемонстрировала хоть намёк на уязвленность. Я просто медленно поднялась и платье розовой зари, казалось, потемнело, впитав в себя всю гнетущую атмосферу этой проклятой комнаты.
Я взглянула на Викторию без гнева — с холодным, почти отстранённым любопытством энтомолога, изучающего редкий и опасный вид насекомого.
— Удивительно. — В голосе зияло лёгкое, почти скучающее удивление. — Какое живое воображение. И какое... пристальное внимание к чужому времяпрепровождению. — Плавно расправила подол и продолжила: — Должно быть, очень скучно в ваших покоях по вечерам, Виктория. Впрочем, это неудивительно. С такой-то репутацией человека, который коллекционирует чужие секреты, как бабочек на булавки... — я демонстративно уронила взгляд на девушек по бокам сидевших от Виктории. Анна замерзала опустив глаза, а Лоран задумчиво поджала губы. — Не каждый решится разделить с вами даже чашку чая. Что ж, не уверена, что и мне стоит впредь делить с вами своё время. Боюсь, я не выдержу столь насыщенной программы у вас ведь наверняка осталось много новостей... из прачечной.
Я не стала ждать ответа. Не стала смотреть на их округлившиеся глаза, на перекошенное от злости лицо Виктории. Развернулась и вышла, оставив за собой гулкую тишину, которую тут же разорвал её ядовитый шёпот, заклокотавший за моей спиной.
В коридоре, продуваемом холодным сквозняком, я прислонилась к каменной стене. Дрожь пробрала до костей — то ли от ветра, то ли от осознания, которое тяжелым камнем легло на сердце.
То, чего я всегда опасалась обрело имя, лицо, персиковое платье и только что мне объявили войну.
Глава 37 Крыска-Лариска
Розалинда Винтеборн
В дворцовом храме воздух был плотным от благовоний и тишины — гнетущей, давящей тишины, в которой молитвы растворялись. Я вышла на паперть. Холодный, более не осенний, а зимний ветер хлестнул по лицу, развеивая застывший в волосах аромат ладана. Дышать было тяжело, но свежо.
— Ваше величество, вам не холодно? — рядом зазвучал спокойный, ровный голос Маргарет. Она шла слева, её платье нежного оттенка увядшей розы казалось единственным тёплым пятном в этом серо-пожухлом мире.
— Нет, — голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Откашлялась. — Наоборот. В храме душно, а здесь… здесь можно дышать.
Мы двинулись по гравийной дорожке, ведущей от храма вглубь сада. За нами следовала маленькая свита из пары рядовых служанок и несколько стражников в синих плащах, державших допустимую дистанцию. Среди них я мельком заметила Маркуса. Его присутствие почему-то добавляло спокойствия.
— Вы сегодня молились дольше обычного, — отметила Маргарет. Просто констатация факта и в этом была её прелесть — она не лезла, но давала понять, что готова слушать.
— Молиться… не всегда значит просить, — сказала я, глядя на оголённые, скрюченные ветви яблонь. — Иногда это попытка… просто выстоять службу, а сегодня мне это было необходимо.
Я почувствовала, как она повернула ко мне голову, но не стала смотреть в её сторону. Говорить об этом было легче, глядя в пустоту.
— Вам полегчало? — спросила она тихо.
— Не знаю, — пожимаю плечами мерно вышагивая. — Но там тихо. Это уже что-то.
Мы шли молча, и только хруст гравия под ногами нарушал тишину. Дворец высился позади нас — громада тёмного камня с бесчисленными окнами, похожими на пустые глазницы. Он подавлял даже на расстоянии. Осень здесь особенно безрадоста, воздух пахнет прелой листвой, сырой землёй и далёким дымом из городских труб. Снега как такового не было, но аромат его витал в воздухе — обещанием ещё большей изоляции.
— Маргарет, — внезапно спросила я, ловя себя на том, что говорю то, о чём не намеревалась говорить. — Вы когда-нибудь чувствовали себя… призом? Не человеком, а вещью, ценность которой вдруг резко возросла?
Она замедлила шаг.
— Не в таких масштабах, ваше величество. Но… понимаю, о чём вы. После новостей о вашем состоянии многое изменилось.
— Изменилось! — я коротко, безрадостно рассмеялась. — Это мягко сказано. Теперь у меня есть личный врач, личный повар, личный… не знаю кто ещё. Подарки, которые распаковать не успеваю. Содержание увеличили втрое , а я даже не знаю, что со всем этим делать. Раньше мне хватало на книги да на ткани для вышивки, остальное я тратила на подарки другим, а теперь… теперь у меня целое состояние, которое я не могу потратить.
— Деньги — это инструмент, — легко отметила Маргарет. — Если ими не пользоваться, они просто пылятся. Их можно вкладывать в развитие мануфактур, в поддержку искусств… Наверняка есть несколько благотворительных фондов, помогающих сиротам или, например, библиотека при Университете, которая вечно жалуется на нехватку средств для покупки новых книг.