Одиночество, которое он носил в себе годами, в эту секунду вырвалось наружу. Жгучее. Бездонное. Всепоглощающее.
Каждую ночь его настигали сны. В одних она прижималась к нему, её губы были тёплыми и доверчивыми, а дыхание смешивалось с его дыханием, стирая границы между реальностью и наваждением. В других он снова видел её лицо в ту ночь — разбитую губу, синяки под глазами, взгляд, полный такого бездонного горя и немого вопроса, что от этого взгляда он просыпался с криком, намертво застрявшим в горле. Этот взгляд преследовал его. Днём. Ночью. На границе сна и яви. Сводил с ума медленно, но верно.
И самое страшное — он не мог признаться себе в том, что это значило.
Будучи мужчиной, воином, человеком действия, ему было до леденящего ужаса страшно заглянуть в ту бездну, что разверзлась в его собственном сердце. Он старательно избегал даже намёка на взаимность, даже мысленного признания того, что росло внутри, пуская корни всё глубже с каждым днём.
Верить в это чувство было безумием. Величайшей опасностью. Для неё. Для него. Для всех.
Надеяться, что это неправда, было ещё большим предательством — по отношению к ней, к той тихой, сокрушительной нежности, что разрывала ему грудь изнутри, не находя выхода.
Он жил в этом аду. Изнывал от тоски, когда не видел её днями, и мучился ещё сильнее, когда видел. Рядом, но так недосягаемо далеко. Это разъедало изнутри, как медленный, но неумолимый яд. И всё же он продолжал жить. Дышать. Выполнять свои обязанности. Играть роль. Ненавидя себя за эту игру.
Тишину нарушил лёгкий скрип двери.
В приёмную заглянула Сара — та самая, чьё имя Розалинда в первый же день их знакомства присвоила себе. Он помнил этот день. Помнил, как её глаза — настоящие, не те, что сейчас смотрели на него из-под светлой чёлки — блеснули пониманием и благодарностью. Она поняла, зачем он солгал. И не злилась. Напротив, он был благодарен судьбе за то, что мог позволить себе любить ту, несуществующую Сару Годвин. Любить громко, открыто, хотя бы в разговорах с матерью.
Блондинка вошла с пустым подносом в руках и, увидев его, направилась прямо к нему. Без тени подобострастия. В её движениях сквозила прямая, почти дерзкая уверенность — та, что появляется у людей, допущенных к самым сокровенным тайнам.
— Капитан. — Она протянула ему сложенный конверт. Без внешней печати, но перевязанный шёлковой нитью особым узлом и заклеймённый восковой каплей с оттиском, который он узнал бы из тысячи. Императрица. Только она пользовалась такой манерой обезопасить послание. — Её величество просила передать. Ответ герцогине.
Эрик молча взял письмо, которое всего мгновение назад согревалось её теплом, и сунул конверт во внутренний карман мундира. Туда, где билось сердце. Коротко кивнул.
Повисла пауза.
Сара не уходила. Она стояла, нервно сжимая поднос, и её взгляд — обычно живой, насмешливый, чуть дерзкий — стал пристальным. Взволнованным. Почти испуганным.
— Вы что-то хотите сказать? — не выдержал он первым.
Девушка вздрогнула, будто её застали за чем-то неприличным. На щеках выступили не смущённые румянцы, а пятна сдерживаемого волнения.
— …К-как вы? — выпалила она и тут же закусила губу, словно поймав себя на непростительной фамильярности.
Эрик замер.
— Простите?
— Это вы простите, капитан. — Она потупилась, но тут же снова подняла на него глаза — в них плескалась тревога. — Я не должна… спрашивать вас о таком. Просто… Я волнуюсь. Немного.
Сердце в груди Эрика дёрнулось, пропустило удар. «Волнуюсь». За него? Или… Нет. Не за него. За неё. За ту, чьи тайны носила в своём маленьком сердечке.
— Почему? — спросил он, и в его голосе появился опасный, стальной прищур. Он шагнул вперёд.
Сара, осознав, что зашла слишком далеко, резко развернулась, чтобы сбежать от ответа, но мужчина оказался быстрее. Крепкая рука железной хваткой сомкнулась вокруг её предплечья. От неожиданности и силы рывка девушка выронила поднос. Металл с оглушительным грохотом обрушился на каменный пол, звук ударился о стены, заставив обоих вздрогнуть.
Они замерли.
Слишком близко. Лицо Эрика было всего в паре дюймов от её испуганного лица. Он видел, как в глазах девчонки мелькнул чистый, животный страх — не за себя. За ту, чьи секреты она боялась выдать неловким словом или случайным вздохом. А он, уловив этот страх, почуяв неладное, не собирался отпускать.
— Сара Годвин… — Его взгляд впился в её юное лицо, выискивая, сканируя, требуя правды. — Ты намеренно испытываешь моё терпение?
И в этот момент щёлкнула та самая дверь, за которой скрылась императрица, а на пороге появилась Мария.