Мир вокруг сузился до точки биение собственного сердца в ушах — громкое, неровное, паническое. Бабка в моей голове застыла в абсолютном, леденящем шоке.
— Он… он только что… Он практически признался, — прошептал её внутренний голос, лишённый всякой иронии, полный чистого ужаса. — Он спокойно говорит о смерти своей жены, о бастарде… и эта улыбка… Боги, Розалинда, он убил её. Я чувствую это костями! Это самый логичный вариант!
Меня захлестнула тошнота. Я смотрела на его лицо, освещённое огнём, на эту спокойную, почти мечтательную улыбку — и видела в нём абсолютного, расчётливого монстра. Он делился этим со мной, как делятся интригующей теорией, проверяя мою реакцию.
Мне потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не отпрянуть. Я вдохнула — медленно, будто сквозь вату — и заставила губы сформировать слова:
— Это… ужасно. Но… ты же сказал, нет доказательств. Как тогда найти виновного?
Голос прозвучал тихо, сбивчиво, но это сработало. Он принял это за женскую растерянность.
— Не терзай себя... Эрик уже предоставил отчёт, правда, я ещё не успел ознакомиться с ним, но мои шпионы работают. Правда всплывёт. Кстати, — он отступил, делая вид, что вспомнил что-то незначительное, — та служанка… как её… Сара, кажется. Скоро будет освобождена. Ничего компрометирующего не нашли. А вот новенькие… с ними ещё придётся разобраться.
Радость за Сару вспыхнула во мне яркой, болезненной искрой — и тут же погасла, задавленная тяжестью осознания.
— Он только то говорил, что не читал отчет Эрика, — одновременно осознав одно и тоже, мы с бабкой смолкли.
Он дёргал за ниточки.
Он решал, кого выпустить, а кого держать в плену, это означало лишь то, что если бы я не пришла, вероятно, и Сару бы более не увидела. При этом он спокойно говорил о смерти одной жены, пока другая сидела и дрожала рядом.
Я поднялась. Колени дрожали.
— Я рада, что она не предательница. Уже поздно. Мне пора возвращаться, иначе мадам Таро меня снова отчитает за поздний приём лекарства. Я пойду. Тебе тоже нужно отдыхать.
Он кивнул. Лицо снова стало спокойным, почти умиротворённым.
***
Как только я вышла из его покоев, когда тяжёлая дверь закрылась за моей спиной, я позволила себе прислониться к холодной каменной стене. Дрожь охватила с головы до ног, и я обхватила себя руками, но холод шёл изнутри.
Бабка молчала. И это молчание было красноречивее любых слов.
Мы обе поняли одну и ту же страшную истину: я ложусь в одну постель с убийцей.
Теперь цена ошибки известна — судьба Эсмы тому пример.
Он был рад, что я «открылась». Он видел в этом сближение, а я видела лишь бездну его больной, собственнической одержимости, которая теперь, получив мнимую взаимность, могла стать ещё более непредсказуемой.
— Черт.... оказывается ты очень даже неплохо справлялась. По крайней мере он был предсказуем, как и ты, но не сейас когда ты начала меняться под моим влиянием...
Я поджала губы. Она права, но это не значит что я намеряна вернуться к предсказуемому Наилю.
— Даже при большом желании не получится. Он распробовал «новую» тебя и начал сам меняться. Но знаешь что? Он подстраивается под тебя, и это очень важная, пусть и крошечная деталь в ваших взаимоотношениях. Если правильно и гибко всё сделать, мы научимся им управлять.
Ну нет! Я не хочу больше поддаваться на твои авантюры!
Мне было не по себе. Так не по себе, что хотелось бежать, но бежать — некуда.
— Не торопись с выводами.
Глава 46 Преданность
Особняк герцогов Кальвини.
Начало зимы накинуло на столицу тонкое ледяное покрывало.
В больших окнах трапезной особняка Кальвини темнело рано, отражая теплое сияние люстр и мерцающее пламя камина. Воздух был наполнен запахом жареного мяса, пряного вина и воска — уютная, дорогая, семейная идиллия, под которой клокотали скрытые течения.
За длинным дубовым столом, накрытым белоснежной скатертью и серебряными канделябрами, собралось далеко не всё семейство. Герцог Кайрат отсутствовал — официально завален срочными делами в канцелярии. Старший сын, Адам, тоже не приехал, оставшись в своём поместье.
Герцогиня Рэйчел Кальвини сидела во главе стола. Она вернулась лишь сегодня днём, и на её обычно безупречном лице читалась лёгкая усталость, приправленная беспокойством. Пропустить столько времени при дворе в такой момент было опасно.