— Мелани, — начал он, тщательно подбирая слова, стараясь, чтобы они звучали как просьба брата, а не отчаянная мольба влюблённого. — Ты… ты могла бы присматривать за ней? Не официально, конечно. Просто… быть рядом. Она доверяет матери. Может, и тебе станет доверять. Ей нужен друг. Настоящий. А не придворные шавки.
В столовой повисло изумлённое молчание. Рэйчел смотрела на сына, и в её глазах мелькнуло понимание, смешанное с новой тревогой. Мелани же откинулась на спинку стула, её лицо выражало сначала лёгкое изумление, а затем — растущее негодование.
— Присматривать? — переспросила она голосом в коем сквозили нотки холодности. — Эрик, ты серьёзно? Мне кажется, или ты слишком… — она запнулась, не решаясь продолжать, — ...лично заинтересован в благополучии императрицы? Тебе не кажется странным, что почти каждый из нашей семьи теперь должен опекать императрицу? Не выглядит ли это со стороны как… чрезмерное влияние семьи Кальвини на императрицу? Мать ведёт с ней тайную переписку, ты расследуешь покушение на её жизнь, а теперь и я должна стать её… чем? Тенью? Нянькой? У меня есть своя семья, свои обязанности.
— Это выглядит как забота о жизни будущего наследника и его матери, — мягко, но твёрдо вмешалась Рэйчел, поддерживая сына. — И, поверь, Мелани, там, во дворце, у неё нет никого, кому она могла бы довериться без задней мысли. Если ты сможешь стать для неё хотя бы островком нормальности… это будет милосердным поступком.
— Я видела испуганную, измождённую девушку, да! — воскликнула Мелани. — Но это не делает её нашей личной ответственностью! Почему именно мы?
На этот прямолинейный вопрос не нашлось простого ответа. Рэйчел и Эрик обменялись ещё одним быстрым взглядом. Как объяснить то, что нельзя было объяснить? Как сказать, что их честь, их совесть, а возможно, и будущее их семьи оказались необъяснимым образом связаны с судьбой этой несчастной иностранки?
Эрик не нашёл ничего лучше, чем повторить, уже почти умоляюще: — Просто будь рядом, когда сможешь. Это всё, о чём я прошу.
Мелани замолчала, её взгляд скользил между матерью и братом. В поведении Эрика было что-то неуловимо-необычное. Не просто служебная обеспокоенность капитана стражи, а было что-то личное, отчаянное, тщательно скрываемое, но прорывающееся наружу в такие моменты. В её сознании, отточенном годами жизни при дворе, где каждый взгляд имел значение, мелькнула дикая, невозможная догадка. Она тут же отогнала её, как отгоняют назойливую осу.
Нет. Этого не может быть. Это было бы безумием. Самоубийством.
«Вероятно, он просто выполняет приказ, а может, просто пожалел девушку, на которую вдруг обрушилось столько испытаний. Он ведь капитан стражи, а значит, отвечает головой за ее безопасность», — убедила она себя и, прикрыв веки, с облегчением выдохнула.
— Я подумаю, — наконец сказала она, уходя от прямого ответа. — Но я не могу быть там каждый день. У меня есть свои обязанности.
Эрик кивнул, не настаивая. Этого было достаточно. Хотя бы намёк на дополнительную пару глаз, которые могли бы видеть то, чего не видят стражи.
Ужин продолжался, но атмосфера в тёплой трапезной была уже не столь безмятежной. Снег за окном падал гуще, заволакивая мир белым, безмолвным саваном.
Глава 46.2
Сара Годвин
— Встань прямо и не опускай глаза.
Голос Эмбер Таро был ровным, как лезвие гильотины. Я выпрямила спину, хотя каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах. Каменный пол допросной и жёсткая табуретка, на которой я провела не знаю сколько часов — дней? — оставили свои следы. Но сейчас — это были её глаза, холодные и оценивающие, скользящие по моему лицу, моим рукам.
Я знала, как выгляжу. Исхудавшая. Бледная. И эти тёмные, отчётливые синяки на запястьях — не от чьих-то рук, а от верёвок, которыми меня привязывали к стулу на время «бесед» со специалистами по допросам. Я обтянула рукава пониже.
— Я готова приступить к обязанностям немедленно, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я отдохнула!
Это была наглая ложь, и мы обе это знали, но Эмбер лишь чуть сузила глаза. Она не ждала правды. Она ждала покорности.
— Твоё самочувствие — последнее, что меня волнует. Меня волнует безопасность её величества. К которой ты теперь, после всего, имеешь сомнительное отношение.
Я проглотила ком в горле и кивнула.
Спорить было смерти подобно. Рядом, чуть поодаль, стояла Мария. Она тоже похудела. Сильно. Но если на мне уход веса выглядел болезненным, то ей он шёл. Щёки впали, скулы проступили, фигура обрела почти что графическую чёткость. Только лицо… лицо стало другим. Твёрдым. Колючим. Она будто стала старше. Её взгляд теперь буравил меня с нескрываемой, едкой неприязнью. Это было ожидаемо после всего, что между нами произошло накануне отравления.