В первые дни их присутствие сводило меня с ума. Я чувствовала себя зверьком в стеклянном ящике. Бабка шипела нецензурные ругательства каждый раз, когда один из них замирал у двери, сливаясь с тенью.
— Тюремщики, — ворчала она. — Красивые, в дорогой униформе, но суть та же. Он посадил тебя под домашний арест с охраной.
Но прошли недели, затем месяцы, и произошло странное — я привыкла. Их шаги, всегда отстающие ровно на три шага, стали частью фонового шума моей жизни, как тиканье часов или шелест платьев служанок. Их молчаливое присутствие перестало быть постоянным источником паники и превратилось в… данность. Давящую, неприятную, но предсказуемую.
И тут-то открылся парадокс: поскольку каждый мой шаг, каждое слово теперь тщательно фиксировались и, без сомнения, докладывались Наилю, а, собственно, его импульсивные визиты ко мне стали реже. Запланированные — обед раз в три дня, вечерние шахматы — остались. Его интерес, казалось, сместился. Он наблюдал со стороны через отчёты Калхана и Рорка.
— Либо он специально даёт тебе ложное чувство безопасности, — размышляла бабка, — либо… твой изменяющийся вид его просто-напросто охлаждает. Ты для него была хрупкой игрушкой, а теперь ты становишься… матерью. Это другая роль. Менее интересная для его типа ума и, возможно, более уязвимая.
Пугающая, я бы сказала...
Я не знала, верить ли в это, но факт оставался фактом: давление ослабло. И в этой новой, двойственной реальности — под постоянным надзором, но без постоянной угрозы его непосредственного присутствия — со мной стало происходить что-то необъяснимое. Я стала… спокойнее. Как отметила даже всегда сдержанная Эдис во время одного из осмотров: «Ваш пульс ровнее, ваше величество. И сон стал глубже». Это была не радость. Не счастье в его полном смысле. Это было отсутствие ежесекундной, животной паники. Это была желанная, выстраданная, купленная дорогой ценой свобода. Пусть и в клетке, но клетка сейчас казалась чуть просторнее, а тюремщики — не такими уж внимательными.
Маркус, брат Марии, возглавил наше маленькое шествие по галерее. Мы миновали ряд высоких арочных окон, за которыми весенний сад медленно погружался в сиреневые сумерки, и вошли в мои личные покои.
Здесь ритуал повторялся: Эмбер отдавала тихие распоряжения, Мария с привычной эффективностью помогала мне снять верхнее платье, тяжелое от отделки, а Сара принесла кувшин с теплой водой для умывания. Потом в дверь постучали и вошла Эдис с небольшим кожаным чемоданчиком. Её появление знаменовало начало вечерней процедуры.
— Как самочувствие, ваше величество? — спросила она, пока Сара задергивала шторы.
— Всё в порядке, — ответила я, уже лёжа, чувствуя прохладу шёлка под спиной. — Немного устала.
— Это естественно, — сказала Эдис, и её тёплые руки легли на мой живот, начав свой ежедневный осмотр — лёгкое надавливание, выслушивание, проверка. — Малыш активен?
— Очень, — я улыбнулась, чувствуя знакомый толчок прямо под её ладонью.
Спустя несколько дней...
Воздух в будущей детской пах свежей краской, пылью и деревом. Большая, светлая комната, выходящая окнами на восток, чтобы утреннее солнце будило наследника, гудела от работы. Столяры аккуратно подгоняли последние панели на резной колыбельке из светлого ореха, а две служанки под наблюдением Эмбер бережно протирали полки пустого ещё книжного шкафа.
Именно сюда, под предлогом обсуждения последних деталей убранства, меня привели сегодня Виктория и Лорен. Эмбер стояла чуть поодаль, её взгляд скользил по девушкам, будто проверяя часовых перед сменой караула.
— Ваше величество, представляете, графиня Эльвира наконец-то привезла свою младшую дочь на дебют! — Виктория, как всегда, завела свою шарманку первой. Она стояла рядом с грудами образцов ткани, но голубые глаза горели не от шелка, а от новостей. — Говорят, та чуть ли не с пелёнок обучена всем танцам и игре на арфе. Хотя поговаривают, у неё… небольшой недостаток. Шепелявит. Но это, конечно, большая тайна...
Она сделала вид, что прикрывает рот рукой, но шёпот был слышен всем в комнате. Лорен лишь покраснела и потупилась, перебирая в руках кипу бумаг — описи подарков.
— А маркиз д’Анже снова привёз своего сына-неудачника, — продолжала Виктория, с лёгким презрением в голосе. — Тот, что в прошлом сезоне умудрился пролить красное вино на платье самой герцогини Жероа. Отец, кажется, уже отчаялся его пристроить.