Только рядом стоящая Мария преданной тенью, своим спокойным, ровным дыханием и тёплым, участливым взглядом хоть немного приглушает эту внутреннюю дрожь.
Ко мне подходят придворные, один за другим, образуя живую, почти бесконечную цепь. Их слова — искусно отточенные комплименты, рассыпающиеся вокруг, подобно блёсткам, что я часом ранее случайно обронила.
— Ваше Величество, вы затмили звёзды!
— Этот сапфировый оттенок создан для вас!
— Такое благородство осанки...
Они осыпают меня этими фразами, будто я не человек из плоти и крови, а мраморная статуя богини — прекрасная, холодная и бездушная реликвия.
Они не видят меня.
— И слава богу!
Они видят трон, корону, символ.
— Радуйся, что это, а не твой позорный силуэт, извергающий из себя содержимое желудка... Ой, всё!
Не смогла сдержать себя и всё-таки закатила глаза.
Лия Паолини, вписавшаяся в мой круг с хищной грацией, лишь слегка приподнимает уголок губ, но в момент, когда я закатила глаза, вдруг побледнела.
Ой...
— Аха! Ой не могу! — заливисто расхохоталась Роза.
Чувствую, как взгляд маркизы сканирует, оценивает каждый стежок, каждый камень, ищет малейшую потёртость на моем идеальном фасаде. Но я не могу позволить себе отвлечься и натягиваю на губы дружелюбную улыбку. Маркиза проходит к соседнему дивану, где теперь начинают располагаться мои статс-дамы.
И вдруг — резкая тишина.
Не в зале, где по-прежнему гремит оркестр и гул голосов, а во мне. Потому что я вижу, как замирает Мария.
Полностью.
Будто она превратилась в изваяние.
Её взгляд, обычно ясный и тёплый, теперь полон чистого, немого ужаса.
— Чего это она?
Медленно поворачиваю голову вслед за её взглядом, и моё сердце не просто замирает — оно обрывается, проваливается в бездну, а потом с сокрушительной силой, от которой темнеет в глазах, ударяет обратно в грудную клетку.
Этот мужчина…
Это он.
Эрик.
Время спотыкается и останавливается. Гул зала превращается в отдалённый, ненужный шум, будто я погрузилась под воду.
Он был тем самым призраком, что являлся мне в тишине ночей, тем самым именем, выжженным в памяти вопреки всем запретам и доводам рассудка. Призрак обрёл плоть и теперь шагал по паркету, рассекая толпу своим спокойным, уверенным присутствием.
Весь мир сузился до одной точки — до него.
— Вот ведь мальчишка... Дыши, Розалинда, — голос бабки сухой и чёткий, будто удар хлыста. Она чувствует, как пошёл трещинами мой идеальный фасад, кропотливо выстроенный её наставлениями, — расслабь лицо! Паршивка!
Я пытаюсь! Боже, как же я стараюсь... Но его приближение — не волна. Это гребаный оползень, сдвигающий почву под ногами!
Каждая клеточка тела звенит от натянутого, как струна, напряжения. Кровь гудит в висках, а ладони под кружевными перчатками становятся ледяными и влажными.
Вот он. Останавливается. Взгляд, со слегка подрагивающими ресницами, находит мои глаза и задерживается.
На секунду...
Еще на одну...
Дольше, чем предписывает протокол.
Дольше, чем дозволено...
Это мгновение длится целую вечность. Никто, кажется, не замечает этого крошечного, но чудовищного нарушения дистанции. Никто... кроме Марии.
Слышу, как она чуть втягивает воздух, замечаю боковым зрением, как её пальцы бессознательно сжимают складки юбки.
– Ваше Императорское Величество, — раздаётся голос.
И всё.
Мир рушится и собирается заново вокруг этого звука.
Его голос…
Он не просто низкий. Он — как самый дорогой, самый густой бархат, что мягко падает в полной темноте, укутывая, лишая воли. От этого звука по спине, от самого основания позвоночника до затылка, бегут мурашки. Не холодные, а горячие, трепещущие.
Чувствую, как слабеют колени. Как дрожат пальцы.
Это предательское тело!
Заставляю мышцы лица растянуться в улыбку. Ту самую, безразличную, светскую улыбку императрицы. Чисто механическое движение, в то время как внутри меня бушует шторм, сметающий все берега разума, когда он приближается и обменивается с Наилем парой дежурных фраз, я чувствую приятный аромат. Теплого дерева, бергамота и чего-то еще... в меру сладкого.
Эмоции, которые я заковывала в лед и прятала в самый дальний сундук души, вырываются наружу, бьются о рёбра, требуя выхода.
Паника, дикая, запретная радость, страх разоблачения, безумная надежда — всё смешалось в один клокочущий вихрь, который заглушает даже назойливые вопли старухи.
Дальше всё тонет в молочном, густом тумане. Я киваю. Что-то говорю в ответ, но свои собственные слова не слышу. Кто-то ещё подходит, произносит что-то. Их лица — размытые, незначительные пятна, их слова — бессмысленны где-то на периферии сознания. Я не помню никого и ничего. Только его глаза, смотревшие на меня так, будто видели сквозь слои парчи, бриллиантов и грима... Как тогда у дверей художника.