Я прихожу в себя от прикосновения. Твёрдого, властного, привычного, отвратительного — на моей руке.
Император.
Его пальцы сжимают мои перчатки с откровенной собственнической силой, переплетают наши пальцы.
Приглашает на танец.
Обязательный, церемониальный танец, который должен поставить жирную, победную точку в этом светском сезоне, показав всем единство и незыблемость трона.
— Что ж… — мысленно вздыхает во мне та девушка, только что пережившая собственное крушение.
Придётся танцевать.
Снова натянуть на лицо эту тяжелую, позолоченную маску. Сделать глубокий, предательски дрожащий вдох в тесном корсете. Изображать ту, кем я, кажется, уже никогда не смогу быть на самом деле. Хотя бы до последних аккордов этой бесконечной мелодии.
Глава 18.1 Розалинда
***
Император протянул руку — не приглашая, а утверждая. Ладонь, широкая и сильная, лежала перед ней бесспорным фактом. Розалинда, подчиняясь вековому ритуалу, вложила свои пальцы в его хватку. Её собственные пальцы, спрятанные под тончайшим кружевом перчаток, подрагивали. В этот момент дирижёрская палочка взметнулась вверх, и звуки оркестра мощной, слаженной волной хлынули в зал, заполняя собой малейшую пустоту. Они закружились.
Движения Наила безупречны, как отточённая механика часов: уверенные, властные, не оставляющие места случайности. Он вёл императрицу с неоспоримым мастерством, заставляя паркет скользить у неё под ногами, а когда её взгляд на мгновение встретился с его, её внутренне передернуло.
В привычной глубине его глаз, всегда холодных и расчётливых, плескалось нечто новое, чуждое — живая, трепещущая искра неприкрытого, почти животного желания. Оно не было завуалировано политикой или долгом, а было направлено прямо на неё, и эта откровенность застала Розалинду врасплох, будто удар по лицу. Блондинка чувствовала обжигающее дыхание у своего виска — ровное, владеющее собой... Ещё более пугающее.
Рука на её талии являлась не просто опорой, а была крепкой, почти болезненной хваткой, заявляющей о праве собственности. Дабы не дрогнуть, не выдать внутреннюю панику, она закрыла глаза, погрузившись в спасительную темноту под веками. И там, в этой темноте, родилось спасение.
Она представила того мужчину.
Эрик Кальвини.
Представила, как его рука лежит на её талии — не сжимая, а едва касаясь, словно боясь причинить малейшую тяжесть. Представила его взгляд, обращённый к ней — мягкий, полный безмолвного понимания. В нём не было императорского огня, пылающего владением, а лишь тихая глубина, в которую так хотелось погрузиться и забыться.
И вот, под звуки реального оркестра, начался её танец. Тот, настоящий. Танцевала не она с Наилем, а её душа — с Эриком. В этом воображаемом, воздушном пространстве не было места законам тяжести или дворцового этикета.
Каждый поворот был наполнен не муштрованной грацией, а лёгкостью взаимного доверия.
Каждое прикосновение, такое ясное в её фантазии... Было лишено силы и несло лишь нежность.
В его объятиях она не вышагивала, отбивая такт, — она парила, чувствуя, как их души находили друг друга сквозь шум зала, сливаясь в немыслимом, бесшумном унисоне. А в это время реальное её тело продолжало описывать идеальные круги в центре бального зала.
Гости, затаив дыхание, наблюдали за императорской четой. За отточенными па, синхронными движениями, грациозными поклонами — картиной холодной, безупречной гармонии. Никто не мог и предположить, что разум и сердце женщины в сапфировом платье витают в совершенно ином измерении.
В конце вальса Наиль внезапно, с жадностью, притянул девушку ближе, чем того требовали фигуры танца. Горячее и влажное дыхание опалило кожу на её щеке, заставив внутренне содрогнуться и выпасть из сладкого мира грёз.
— Тебе удалось меня удивить, Розалинда. И порадовать, должен признаться, — прошептал он. В низком голосе звучало редкое, оттого лишь более устрашающее удовлетворение. — Ты достойна награды.
Когда стихли последние, торжествующие аккорды и зал взорвался сдержанными аплодисментами, в её сознании прозвучал резкий, хрипловатый голос старой бабки: «Не вздумай! Никаких глупостей и чтобы твои глаза даже не дрогнули в сторону того мужчины, пока на тебя смотрят сотни глаз!»