Он долго смотрел в огонь, а потом поднял глаза. Его взгляд встретился с отражением в черном окне. То, что он увидел, испугало его самого. Ни тени бунта, ни юношеского задора. Только холодная, бездонная расчетливость и тихая, ядовитая злость. Его бесила не столько угроза отца, сколько ее причина.
Розалинда.
Одно это имя, промелькнувшее в сознании, вызвало спазм где-то под сердцем. Эта загнанная в позолоченную клетку, вечно бледная, вечно напуганная кукла. Эта «прекрасная картина», которая не давала покоя. Она была опасной иллюзией, в которую он не позволял себе верить. И от этой мысли — что его, виртуоза придворных интриг, может так вывести из колеи чья-то чужая, безрадостная жизнь — становилось противно. Это была злость на себя, выплеснувшаяся наружу и прилипшая к ее безмолвному, изящному образу. В отражении в стекле его серые глаза потемнели, став похожими на глубокие колодцы, где бушевала беззвучная, неутолимая буря.
Глава 28.1 Праздник Молитв
Розалинда Винтеборн
Вот и настал этот день. Я стою в узкой, прохладной боковой галерее, ведущей прямо к императорской ложе в храме, и сквозь резную решетку наблюдаю, как зал наполняется. Воздух густ от запаха ладана и воска, а также — что куда важнее — от тихого гула сдержанных голосов и шелеста шелков. Сердце бьется неровно, но не от страха, а от скрупулезного сопоставления замысла и воплощения.
— А народу-то нагнали... Смотреть не на что, все как на подбор: напудренные, надушенные и глазастые, как совы на сушине. Жди теперь, кто первым зевнёт за спиной у тебя.
«Зато всё так, как я и продумывала, — мысленно отвечаю я, обводя взглядом пространство. — Бархатные подушки на скамьях точно того оттенка пурпура, что я указала. Вышивки на алтарных покровах… да, стежки мельче, чем в прошлый раз. Цветы — только белые лилии и мирт, без этих вычурных орхидей из зимнего сада».
Мысленно ставлю галочки. Это заслуга Беатрис. Моя камер-фрейлина оказалась не просто исполнительной, а эффективной до мозга костей. Она не спрашивала дважды, не сомневалась, а просто делала, предвосхищая даже мои неозвученные пожелания. Благодаря ей всё вышло даже лучше, чем я рассчитывала.
— Зато твоя бывшая «подружка» тут как тут, в первых рядах. Смотрит на всё это благолепие, как будто ей лоток обнаженный под лавку сунули, к которому не дотянуться.
Маркиза Лия Паолини действительно восседала в первом ряду, и её лицо, обычно сладко-умиротворенное, сейчас выражало скупое, но чистое недоумение, смешанное с раздражением. Причина стала ясна, когда началась церемония.
По древнему уставу, Праздник Молитвы открывается женской половиной двора. Мужчины войдут позже, для своих обрядов. А значит, сейчас в этом просторном, устремленном ввысь зале — только мы. Я, как императрица, должна возглавить цикл из семи обязательных молитв. Первые три — на общепринятом языке империи, о здравии, урожае и мире. Но четвертую, пятую и шестую — те, что обращены к предкам-хранительницам очага и мудрости, — надлежало читать на архаичном наречии Алиторин, языке праматерей сегодняшней Элдории. Я провела над этими текстами бессонные недели, сверяя произношение с древними фолиантами из фамильной библиотеки герцогини Кальвини, которую мне чудом разрешили позаимствовать. После массовых пожаров во времена подчинения, теперь уже входивших в империю, королевств, многое было утеряно, а то, что осталось, десятилетиями обретало новую форму языковой культуры.
Когда первые непривычные для слуха гортанные звуки покинули мои уста, по залу пробежал почти неосязаемый шорох. А лицо маркизы Лии перекосилось, будто она наступила в кучу, оставленную лошадью. Она явно не ожидала этого. Она рассчитывала на неуверенное бормотание или, в лучшем случае, на привычный формат молитвенного текста. Утвержденного храмом ещё много десятилетий назад. Прошлогодний.
Не вышло.
Я видела, как её пальцы вцепились в молитвенник.
— Ха! Посмотри-ка на неё! А нет, лучше не отвлекайся.
А вот сидящая в первых рядах герцогиня Кальвини, напротив, выглядела весьма довольной. Её тронутое морщинами лицо было безмятежно, а тонкие губы тихо шевелились, повторяя за мной древние слова. Рядом с ней, скромно опустив очи, сидела её дочь, герцогиня Мелани де Вилье. Девушка лет тридцати, со строгими, но удивительно мягкими чертами лица цвета слоновой кости. Её волосы, темные, как у матери, но без седины, были убраны под простой чепец, но одна непокорная прядь выбивалась, смягчая суровость образа. Она казалась сосредоточенной, отрешенной от суеты.