— Прелестный вальс, не правда ли, Ваше Высочество? — сосед справа, какой-то виконт, подал голос, полный праздного любопытства.
— Приятная формальность, — отрезал я ровным, будничным тоном. Слишком ровным.
Формальность. Ложь, которую я произнес, не моргнув глазом. Потому что в глубине, там, где не долетают ничьи взгляды, прозвучала иная, опасная правда: она цепляет. Слишком сильно.
Всё, что касалось Розалинды, отныне стало для меня уже привычным — слишком.
Пока отец был занят беседой, я позволил себе смотреть.
Открыто.
Жадно.
Впитывая детали, как пьяница — последний глоток. Ее профиль: чистый, плавный, будто высеченный из мрамора. Аромат, который остался на моем парадно-нарядном мундире — нежные ноты жасмина и что-то неуловимо горькое, как миндаль... И острое, будто перец. И самое странное — тяжесть ее тела в моих руках. Она казалась невесомой, призрачной, хотя ее платье было монументальным.
Платье. Темное, как ночь за высокими окнами, усыпанное кристаллами, мерцавшими, как холодные звезды. Волосы, собранные в строгую, но безупречную гладь, скрепленные длинными шпильками с такими же черными кристаллами. Всё в ней было идеально. Слишком... Даже изъяны в виде выбившегося волоска из прически. И всё — не то...
Эти громоздкие, давящие украшения на шее и ушах. Я видел, как она едва заметно вздрагивала, когда тяжелая подвеска касалась ключицы. Ей было неловко. Неуютно.
Мои мысли, вопреки воле, понеслись куда-то в сторону.
Что бы ей подошло?
Жемчуг. Мелкий, речной или океанический, переливающийся матовым светом на этой фарфоровой коже. Или бриллианты. Не эти удушающие глыбы, а тонкая россыпь розоватых камней, точка за точкой очерчивающая линию шеи. А если цепочка, то легкая, из белого золота, такая хрупкая, что, кажется, порвется от одного неосторожного вздоха…
Я сжал кулаки, пока костяшки не побелели. Заставил себя оторвать взгляд. В висках стучала тупая боль, челюсти свело так, что скрипели зубы. Я все же поднес бокал к губам, сделал глоток. Вино оказалось уксусно-горьким, как будто испортилось на воздухе за эти несколько минут.
И снова, точно гадюка, взгляд пополз к ней, но тут же был пойман и отброшен. Через весь зал, сквозь дым сигар и мерцание свечей, на меня лег тяжелый, раскаленный, как свинец, взгляд отца.
Я натянул на лицо светскую улыбку и слегка приподнял бокал в его сторону, будто предлагая тост. Он медленно, с предупреждающим презрением, отвернулся.
Слава богам, между нами ползала толпа, а иначе его причитательный, убийственный бубнеж уже кромсал бы мне уши на части.
Я поднялся и шагнул в гущу праздной толпы, к первой же группе гостей, смеющихся над чьей-то пошлой шуткой. Влился в беседу, вставлял реплики, улыбался. Заставлял мозг работать на отвлечение.
Не думать о ней. Не вспоминать тот миг, когда под ладонью дрогнул ее бок.
А она не уходила!
Даже Маргарет, чуткая, как ловчая собака, тихо спросила: «Кристиан, ты в порядке? Выглядишь… напряженным».
— Все прекрасно, — бросил я, и в этот момент увидел, как Розалинда встает. Платье сверкнуло до того, как ее свита сомкнулась вокруг. Она уходила.
Я выдохнул. Наконец-то. Она ушла, и теперь-то это наваждение, этот зуд под кожей должны отступить. Но… что-то было не так.
Мои глаза, привыкшие отслеживать малейшее движение при дворе, сами собой нашли императора. Наиль, мой дражайший дядюшка, который отчего-то раздражал меня не меньше самого себя, поднялся со своего трона слишком резко, слишком стремительно. Несколько камердинеров метнулись за ним. И он направился — нет, помчался — тем же путем, что и она.
Ледяная игла пронзила грудную клетку. Я не думал. Не взвешивал. Тело среагировало раньше сознания. Я растворился в пестром потоке гостей, как призрак, и выскользнул из бального зала. Несколько минут спустя уже стоял в полумраке пустынного служебного коридора, по которому имела право ходить только императорская семья. Тишина давила на уши.
— Что, черт возьми, я делаю? — прошептал в холодный воздух.
Ответа не было. Только смутное, животное беспокойство, которое я отказался признать. Я уже готов был развернуться, уйти, списать все на нервный срыв, но тут…
— Нет, прошу тебя…
Женский голос. Приглушенный, обреченный. Он плыл из глубин коридора.
Мурашки побежали по спине. В голове: «Иди к себе, идиот! Иди и запри дверь!». Но ноги сами понесли меня дальше, и с каждым шагом голос становился четче. Знакомее. От него по жилам разливался странный трепет — смесь ужаса и какого-то порочного, запретного влечения.
— Давай поговорим в другом месте… Не здесь, прошу. Нет!
Это был уже не шепот, а отчаянная, сдавленная мольба. Голос Розалинды.