Когда значительно отставшие от умчавшегося вперёд спутника Миша и Макс достигли пляжа, то увидели Димона уже выбравшимся на берег и вытащившим из воды велосипед. И сразу же заметили, что он находится в разгорячённом, даже несколько взвинченном состоянии, которое они поначалу приписали возбуждению от стремительной езды и вполне объяснимой радости от того, что он осуществил наконец свою давнишнюю мечту – съехал-таки с крутой горки без тормозов и докатил, не касаясь педалей, до самой реки, где и искупался вместе с «железным конём». Его широко раскрытые глаза сверкали, мокрое раскрасневшееся лицо было озарено блаженной улыбкой, движения были порывисты и беспорядочны. Не обращая никакого внимания на то, что он вымок до нитки, он вприпрыжку, как расшалившийся мальчишка, скакал по берегу, размахивая руками, дрыгая ногами и оглашая воздух гулкими ликующими возгласами. Если бы кто-нибудь посторонний увидел Димона в этот момент, то наверняка подивился бы такому бурному и непосредственному выражению чувств. И, скорее всего, решил бы, что парень маленько перебрал. Но пляж был пуст, вокруг, кроме троих приятелей, не было ни души, и никто не мог полюбоваться непритворной, бившей через край радостью Димона. За исключением разве что уток, которые, будто помня, как обошёлся с ними Димон во время прошлого своего приезда сюда, плавали поодаль и с опаской поглядывали на него, и чаек, с хриплыми отрывистыми криками рассекавших воздух длинными белыми крыльями с тёмными кончиками и тоже посматривавших с высоты на метавшегося и жестикулировавшего, словно обезумевшего, человека.
Увидев подъехавших и спешившихся друзей, Димон, не переставая подпрыгивать и махать руками, бросился к ним и пронзительным, захлёбывающимся голосом возопил:
– Не, ну вы видели, а? Вы видели?! Я сделал это! Я, мать вашу так, это сделал! Даже не коснулся тормоза. Пролетел как ракета! До самой реки. Всё, как я хотел…
И, вероятно, не в состоянии выразить обуревавшие его чувства, не находя подходящих слов, он завертелся на месте волчком, затрясся всем телом, извиваясь, выбрасывая руки в стороны и болтая головой. И сипло, заплетающимся языком бормоча:
– Я ещё и не то сделаю… Не остановлюсь на этом… Я способен на большее… Я такое утворю, что все ахнут, рты разинут… Только бы времени хватило… только бы успеть…
Макс, видя приятеля, только что замкнутого, молчаливого, как будто подавленного, в таком ажиотаже, мгновенно проникся этим буйным, заразительным весельем и, недолго думая, бросил велосипед и тоже принялся прыгать, выписывать кренделя и издавать громкие раскатистые выкрики, напоминавшие дикие боевые кличи.
Совсем по-иному отнёсся к увиденному Миша. Едва взглянув на Димона вблизи, он сразу же понял, что тот не в себе. Его показной, фальшивый энтузиазм нисколько не обманул друга. Напротив, насторожил и немного встревожил. Это было ненатуральное, нездоровое воодушевление, способное ввести в заблуждение только простоватого Макса. Миша же тут же определил, что у товарища истерика. И это тем более удивляло и даже немного пугало, что уж кто-кто, а Димон отличался редкостной выдержкой, хладнокровием и здравомыслием, которые не раз демонстрировал в сложных, подчас экстремальных ситуациях и которые вызывали у всех знавших его, в том числе и у Миши, искреннее уважение, а то и зависть. Но, по всей видимости, тяжёлые впечатления минувших дней, и в особенности нынешнего дня, дали себя знать, и даже крепкая, никогда прежде не подводившая его нервная система Димона дала сбой.
По-видимому обратив внимание на хмурый Мишин вид и его острый, проницательный взгляд, в котором ясно читались понимание и участие, Димон приблизился к напарнику и пылко и сбивчиво зашептал, обдавая его лицо горячим прерывающимся дыханием:
– Ты же мне веришь, да? Ты же знаешь… как никто, знаешь, на что я способен… Съехать с горки без тормозов – это ерунда… Это любой дурак может… А вот не испугаться, не зассать, когда…
Видимо не находя слов, он зажмурился и замотал головой, точно отгоняя страшное видение. Его рот скривился, лицо приняло беспомощное и жалкое выражение. Но он преодолел себя, опять тряхнул головой и, открыв глаза, зачастил ещё быстрее и бессвязнее:
– Нет, я выдержу… я смогу… Чего бы мне это ни стоило… Я докажу… я всем докажу… Я… я… я не боюсь…
Его ослабевший, осипший голос окончательно оборвался, и лишь влажные синеватые губы продолжали двигаться, беззвучно договаривая то, что теснилось в его взбудораженном, воспалённом мозгу.