От этих чёрных дум и немедленно возникших в воображении жутких картин Димона передёрнуло. В груди опять, как недавно в погребе, стеснилось дыхание. Но не от недостатка воздуха – хотя этот недостаток уже явственно ощущался, – а от охватившего его липкого страха при мысли о том, что его предположения могут оказаться верными. Была в этом какая-то утончённая, изощрённая, прямо-таки дьявольская жестокость – дать им надежду на спасение, поманить ею, как детей сладостью, а затем, когда они почти уверовали в избавление, вновь швырнуть их на дно ещё большей безнадёжности и отчаяния.
Но одновременно эти безотрадные соображения как будто придали ему новых сил. С внезапно вспыхнувшими в нём яростью и энергией, стиснув зубы и издавая горлом глуховатое рычание, он задвигал локтями, пробираясь всё дальше и дальше по этому казавшемуся бесконечным и неодолимым подземному пути, уже не очень заботясь, поспевает ли за ним спутник.
Ослабший, выдохшийся Миша, снова ощутивший явные признаки удушья, действительно не поспевал. Последние несколько минут он буквально выбивался из сил, стараясь не отстать от более деятельного и подвижного напарника, неудержимо продвигавшегося вперёд, в неизвестную тёмную даль. Но когда тот, будто почувствовав вдруг второе дыхание, резко ускорился и оторвался от изнурённого, едва дышавшего друга, Миша, испугавшись, что приятель решил спасать только свою жизнь и задумал бросить его одного в этом тесном, душном земляном склепе, где он обречён на скорую и неминуемую гибель, – возвысил, насколько это было возможно, свой слабый, надорванный голос:
– К-куда ты?
Димон приостановился, дёрнул головой и метнул вспять беглый, горевший лихорадочным огнём взгляд.
– Чего тебе? – грубоватым, немного раздражённым тоном выговорил он. И тут же осёкся, разглядев в пыльной коричневой полутьме измождённое бескровное лицо приятеля, искажённое страдальческой гримасой, и особенно застывшие на нём неподвижные расширенные глаза, полные такого невыразимого страха и смертной тоски, что Димон невольно дрогнул и потупился. «Неужели и у меня сейчас такое лицо?» – мелькнуло у него в голове. И почти сразу же – другая мысль: «Наверно, именно такой взгляд у человека, когда он видит перед собой Смерть!»
Около минуты друзья не двигались и не произносили ни слова. Лишь тяжело, натужно дышали, отплёвывались и кривили лица. В головах у них были одни и те же мысли. О том, что, похоже, они проиграли, что, поверив в призрачную надежду, попали в ловко расставленную им западню, что им не разомкнуть плотно сковавшую их земную твердь, что двигаться куда-либо уже не имеет смысла – ни вперёд, ни назад дороги для них больше нет, – и, скорее всего, им суждено умереть здесь, на этом клочке нескончаемой норы, по-видимому ведущей в никуда.
– Э-эх, – тоскливо протянул Миша, горестно качая головой. – Надо было всё-таки остаться там, в погребе… Может, хоть какой-то шанс был бы… А так…
Димон, почувствовав в этих словах укор, хотел было возразить, но не стал. Ему показалось неуместным и глупым затевать спор в подобной ситуации, когда им обоим, вероятнее всего, оставалось жить всего ничего.
Очевидно, в том же направлении двигались и Мишины мысли. Помолчав несколько мгновений, он надломленным, замирающим голосом прошептал:
– А впрочем, какая разница? Конец-то всё равно один… Всё было предопределено… неизбежно… – и, уже беззвучно шевеля иссохшими пепельными губами, он неслышно бормотал что-то ещё некоторое время.
Димон ограничился сумрачным взглядом, брошенным на приятеля. Сказать ему было нечего, успокоить и подбодрить напарника нечем. Он сам нуждался сейчас в этом не меньше. Потому что уже не сомневался, что всё кончено. Что в своём бесплодном слепом движении они достигли того предела, за которым – ничего. Лишь пустота, мрак и вечное безмолвие.