Но это был явно не тот случай. Это была не галлюцинация. Это было на самом деле. И оно приближалось, медленно, но неумолимо ползло на них, наполняя всё окружающее пространство смутными шорохами и слитным нечленораздельным бормотаньем, от которых приятелей очень скоро охватила дрожь и кругом пошла голова, как если бы услышанные ими таинственные звуки обладали чудодейственной силой, неотразимо действующей на мозг и нервы тех, кому довелось их услышать. А что это было, друзьям предстояло узнать через считанные мгновения, когда шуршащая, шелестящая, шепчущая волна должна была выплеснуться из скрывавшей её пока что мглы и докатиться до них. Только как бы не было тогда слишком поздно…
Это нехитрое соображение дошло наконец до Димона. И он, не отрывая пристального, неотступного взгляда от тёмной пустоты, откуда, набирая силу и разрастаясь, нёсся, как при землетрясении, продолжительный монотонный гул, двинулся с места и начал медленно пятиться, шаркая подошвами по земле и натыкаясь на валявшиеся повсюду крупные и мелкие камни.
Под действием происходящего вышел из своего оцепенения и Миша. Разобрав как следует доносившиеся из глубин земли устрашающие созвучия, он сразу же передумал оставаться здесь и ждать неизвестно чего и, вскочив на ноги, попятился вслед за товарищем, косясь то на него, то по направлению его взгляда и сдавленно лепеча:
– Д-димон, что же это?.. Что-о?..
Димон не реагировал. Он не замечал напарника. Весь он, казалось, сосредоточился в этот момент в своём взоре – пронзительном, немигающем, обострившемся до предела, устремлённом в окутывавший даль коридора неплотный полумрак, слегка рассеиваемый по-прежнему сочившимся неясно откуда притушенным мерцанием. Остатками своего заледенелого от дремучего страха разума он понимал, что совершает ошибку. Что им не стоит задерживаться тут ни на миг. Что надо бежать без оглядки, во весь опор, даже не думая выяснять источник разносившихся по подземелью звуков и не пытаясь разглядеть то, что должно было показаться из сумрака спустя мгновение-другое.
Однако странное, необъяснимое, почти самоубийственное любопытство оказалось сильнее доводов рассудка. Он пустился наутёк лишь после того, как различил зашевелившиеся в разлитой поодаль серой мути толстые мохнатые конечности, извивавшиеся и вытягивавшиеся щупальца, раскачивавшиеся и мотавшиеся из стороны в сторону бесформенные головы, искорёженные морды с невообразимыми, противоестественными чертами, разевавшиеся в жутком зёве клыкастые пасти, посверкивавшие мрачным блеском огромные глаза, казалось, жадно высматривавшие кого-то постороннего, не по своей воле вторгшегося в чуждый и враждебный всему живому подземный мир…
Задохнувшись от дикого, животного ужаса, Димон коротко, надрывно вскрикнул и, круто повернувшись, молнией метнулся в глубь коридора. Миша, охваченный ровно теми же чувствами, не медля ни секунды, ринулся ему вослед.
XIX
Бежали они довольно долго. Так, во всяком случае, им показалось. Бежали во весь дух, не разбирая дороги, ударяясь об углы и выступы, спотыкаясь о разбросанные повсюду камни, порой падая, но тут же вскакивая и устремляясь вперёд. Всё дальше и дальше в глубь уходившей неведомо куда подземной галереи, которой, казалось, не было ни конца ни края. Перед глазами у них всё плыло, переливалось, вспыхивало яркими искристыми огнями и порывисто металось во все стороны. В ушах стоял шум, свист и звон. Им чудилось, что всё мельком замеченное ими скопище адских тварей гонится за ними по пятам, дышит им в спину, протягивает к ним свои длинные цепкие лапы и щупальца. И вот-вот настигнет их. И тогда всё, конец. И минуты не пройдёт, как эти гнусные отродья, вонзив в них свои скрюченные когти и железные зубы, разорвут их на куски. Но ещё раньше, не выдержав всего этого, разорвутся их сердца.
И они продолжали свой стремительный, неудержимый бег. Не останавливались и даже не замедлили его и тогда, когда оба ощутили крайнее утомление и поняли, что их силы на исходе. Ещё какое-то время, подталкиваемые не ослабевавшим, заполонившим их ужасом, неслись они в нескончаемую сумеречную даль, по загромождённому каменными обломками коридору, поворачивавшему и петлявшему туда-сюда, будто стремившемуся ещё больше запутать и сбить с толку и так уже мало что соображавших беглецов.