Но этим дело не ограничилось. Будто всего уже случившегося было мало, под землёй вдруг послышалось протяжное, понемногу нараставшее гудение, вскоре сменившееся глухими бухающими ударами. Почва содрогнулась и заходила ходуном. Друзья, не в силах устоять на ослабевших ногах, повалились наземь. Жар сделался ещё сильнее, из отверстий в стенах вырвались языки пламени, подземелье наполнилось плотным сернистым дымом. Могло показаться, что где-то рядом проснулся долго дремавший вулкан, могучее дыхание которого всколыхнуло окрестности и потрясло до основания затерявшуюся в глубинах земли каменистую галерею с заключёнными в ней измученными, ошарашенными узниками, давно уже утратившими веру в спасение и приготовившимися к смерти.
Ещё через мгновение-другое раздался оглушительный грохот и треск, как если бы, не выдержав усиливавшегося давления и мощного пылания подземного огня, земля треснула и раскололась пополам. С потолка на приятелей посыпалось мелкое каменное крошево, а затем и камни покрупнее. Гигантские гранитные глыбы, точно под действием могущественной неодолимой силы, перед которой никто и ничто не могло устоять, сдвинулись с места и начали постепенно сближаться. Коридор, по которому так долго и безрезультатно скитались друзья, и так не слишком широкий, стал неуклонно и неумолимо сужаться. Ещё немного – и пришедшие в движение, будто ожившие вдруг громадные плиты, сойдясь друг с другом, должны были раздавить оглушённых, находившихся в полубессознательном состоянии спутников, так и не понявших, как всё это произошло, что всё это значит…
«Ну вот и всё, конец!» – мелькнула в гаснувшем Мишином сознании последняя ясная мысль. После чего свет в его глазах затмился и померк. И в тот же миг погасло озарявшее подземелье мерцание неизвестного происхождения. И только багряные, понемногу тускневшие всполохи ещё некоторое время прорезали длинными тонкими зигзагами наступивший густой мрак. И, постепенно замирая и словно отдаляясь, продолжал гудеть и рокотать грозный подземный гром.
XX
Их разбудил холод. Хотя, может быть, на самом деле это и не был холод, но приятелям после сжигавшего их только что зноя почудилось именно так. Ледяной холод пронзал их насквозь. Их тела била мелкая дрожь, зубы отбивали чечётку. Им казалось, что они не чувствуют своих конечностей. И они, с трудом преодолевая сковавшую их оцепенелость, не без усилия приподнялись с пола. И, щуря воспалённые покрасневшие глаза, огляделись вокруг, спеша узнать, куда на этот раз забросили их жестоко забавлявшиеся с ними потусторонние силы.
Увиденное поразило их в куда большей мере, чем всё то, что они видели до сих пор. И чем больше озирались они кругом, тем сильнее делалось их изумление.
Они находились в огромном, необъятном сводчатом зале, настоящие размеры которого сложно было определить, так как его потолок, стены и углы были неразличимы: они тонули в окутывавшей его дальние части лёгкой голубоватой дымке. Зал казался беспредельным; он производил впечатление безграничного, необозримого пространства, уходившего в безбрежную даль и терявшегося в колыхавшейся в отдалении мутной, зыбящейся, как морская пена, пелене. Она стлалась по полу, клубилась вдоль стен, парила под потолком, уподобляясь плывущим в поднебесье облакам. Из-за этой змеящейся, находившейся в непрестанном движении дымки всё здесь казалось каким-то зыбким, неверным, нереальным, происходящим как будто во сне. Или, скорее, в глубоком расслабляющем беспамятстве, охватывающем человека на пороге небытия.
Да и разве могло быть иначе? Разве могло быть в действительности то, что творилось с ними? И разве может случиться такое при жизни? Конечно же, нет. А значит, вывод напрашивался сам собой: они уже мертвы! И то, что происходит с ними, – это уже за пределами жизни, по ту сторону. Они в самом деле умерли. И уже не так важно, когда именно это произошло, – задохнулись ли они в погребе, разбились при падении в подземную бездну, изжарились во внезапно охватившем подземелье пламени или были раздавлены сомкнувшимися каменными глыбами. Какая разница? Им уже всё равно. Они наконец пересекли тонкую незримую грань, отделяющую жизнь от смерти, и вступили в таинственную, неизведанную сферу, в которую хоть раз, хоть одним глазком хочется заглянуть любому живущему. Даже понимая, что это любопытство может оказаться роковым.