- Что уж теперь, - прошептал он, глядя на часы, словно на символ собственной несостоятельности. Нарушил обет, не выполнил наказ. - Завтра отвезу, может, он будет там… - Собравшись положить часы обратно, он вдруг застыл, словно пораженный молнией новой мысли. - Может, попробовать еще раз? – промелькнуло в его сознании. – Может, получится что-то исправить… Сколько ошибок, как черных воронов, кружили над его жизнью. - Он снова передвинул стрелку назад, на две минуты, словно пытаясь отмотать пленку судьбы. – А вдруг опять попаду в то же время? – мысль кольнула, как заноза. – Какой в этом смысл? - С сомнением перевел минутную стрелку еще на пять минут назад, продолжая держать часы в ладони, словно они были ключом к двери в прошлое. Наконец, приняв решение, как приговор, закрыл крышку часов, положил их на тумбочку и рухнул в постель.
Полусонный, словно в тумане, Матвей нащупал тапочки. За окном заря занималась багряным пожаром. Взгляд мельком скользнул по часам приставки телевизора, - Еще есть время погрузиться в объятия Морфея. - Но вместо сна Матвей, словно ныряльщик в омут времени, шагнул из обыденности своего дома в прошлое, ведомый стрелками старинных карманных часов. Дверь туалета в его доме обернулась порталом, и он был выплюнут, словно кость из пасти времени, в туалет автозаправочной станции десятилетней давности. АЗС дышала ветхостью, словно старый, израненный зверь, еще не знавший прикосновения ласковой руки ремонта.
А вот и Катя, его Катюша, сидела за столиком, словно маяк в ночи воспоминаний. Во взгляде – ожидание, светлое и трепетное, словно солнечный зайчик, играющий на поверхности озера. Матвей, с болезненной остротой, узнал этот день, врезавшийся в его память, словно осколок стекла в плоть. Поездка в горы на их верном, но дряхлеющем "Опеле Кадетте", остановка на этой самой заправке, а затем – маленький удар судьбы, соединивший во времени их и другого неизвестного человека, камень, сорвавшийся с колес проезжающего по соседней полосе "Камаза", разнес лобовое стекло в крошево, словно паутину, сотканную из слез. Поездка была сорвана, и они вернулись домой, несолоно хлебавши.
Ошарашенный, Матвей обернулся на закрывшуюся дверь туалета. Сегодня все будет не так, как тогда. Сегодня все будет по-другому. Сейчас они посидят немного за столиком, возьмут пластиковые стаканчики и пойдут курить, выпуская дым в бездонное небо. На этот раз Матвей твердо решил задержаться на АЗС, словно бросая вызов року, дразня его. Он закурил вторую сигарету, вдыхая терпкий дым, словно стараясь остановить время, вдохнуть его в себя. Катя уже сидела в машине, рассматривая что-то только ей понятной, на своем лице в зеркале заднего вида. Они выехали на трассу, солнце слепило глаза, и Катя, как всегда, весело болтала, щебетала, как птичка. Матвей поддерживал разговор, а когда ее голос стихал на время, пытался осмыслить, обдумать, что можно изменить в этой жизни, в это отведенное им время.
Камень так и не прилетел. Колеса наматывали километр за километром на нить судьбы. Но тьма, как всегда, подкралась незаметно, из-за угла. Визг тормозов, скрежет металла – симфония смерти, исполненная вживую. Из ночи, как дьявол из табакерки, вырвалась ослепительная вспышка фар встречного грузовика. Удар был такой силы, что время остановилось, замерло в предсмертной судороге. "Опель" превратился в груду искореженного металла, кричащего о боли, а жизнь Кати оборвалась, словно нить бусинок, рассыпавшаяся по грязному асфальту. Матвей остался жив, невредим, проклятый богами за свою живучесть. И тишина… звенящая, всепоглощающая тишина, словно эхо вселенской трагедии, отраженное от стен мироздания. В полумраке, пропитанном запахом бензина и смерти, он смотрел на Катино лицо, застывшее в неестественной позе, обращенное к нему. В расширенных глазах – застывший ужас, а с края губ, как алая роса, стекала тонкая струйка крови ему на руку. Искореженный металл не хотел выпускать его из своей смертельной хватки. Дверь поддалась не сразу – пришлось несколько раз толкнуть ее плечом, чтобы выбраться из машины, словно рождаясь заново в этом аду. Матвей осел на асфальт, повторяя одно и то же, как заведенный механизм, – Вот так изменил… вот так изменил…- Ладонями начал тереть лицо, размазывая ее кровь по своим щекам, словно пытаясь стереть с себя клеймо вины. Он засмеялся. Смех, сначала тихий, похожий на всхлип, скоро перешел в истерический хохот, безумный и оглушительный. А потом он замолчал. Упал спиной на дорогу, раскинув руки, словно распятый на кресте судьбы, и затих.