Катя повернулась к нему спиной, словно отворачиваясь от правды, не спеша прошла несколько шагов и скрылась за бесформенным валуном, перегородившим часть дороги. В это время Матвей, словно зачарованный, без малейшего усилия достал новую сигарету и прикурил. – Катюха, ну куда ты пошла? Давай спокойно все обсудим! – Он пошел вслед за ней, словно лунатик, бредущий в темноте. Однако, обогнув валун, Катю он не увидел. Ей и деться-то было некуда. С одной стороны дороги – отвесные скалы, уходящие в небо, словно стены неприступной крепости, а с другой – открытое пространство, поросшее редкими деревьями и кустарником, ограниченное бурной горной рекой, взбесившейся после дождя. И нигде не спрятаться. Матвей, словно безумный, снова обошел валун. – Брось, родная, ты где? Что за глупые шутки? – В ответ лишь негромкий шум реки, словно зловещий шепот. Он пошел вдоль дороги, потом направился к реке. Луна, словно скупой, давала недостаточно света. Матвей вернулся, завел автомобиль и начал кружить, освещая фарами пространство от скал до реки, словно пытаясь вырвать её из объятий тьмы. Он останавливал редкие автомобили, спрашивал, умолял. Никто не видел одинокую женщину. Устав от бесплодных двухчасовых поисков, с первыми лучами рассвета он поехал в ближайшее отделение полиции. Но так до него и не добрался. Изменения его прошлого настигли его в пути, словно разгневанный бог, обрушивший на него свой гнев. Новая реальность накатывала, как лавина, погребая под собой старую, путая сознание, и в этой новой реальности его Кати не было. Теперь, словно одержимый, гонимый адреналином, он гнал свой автомобиль домой, чтобы проверить свои новые воспоминания наяву, словно пытаясь ухватиться за ускользающую нить разума. Сначала он заехал на кладбище и не нашел могилы, которая еще вчера, словно незаживающая рана, саднила его душу. Он побывал в доме, где жили её родители. Не обращая внимания на позднее время, он звонил и колотил в дверь квартиры, словно безумец, требующий ответа у молчаливого мироздания. Пожилые испуганные люди смотрели на него с удивлением и непониманием. У них никогда не было дочери. Вернувшись домой, он уже без удивления, словно смирившись с неизбежным, просто принял то, что все в доме и во дворе выглядит по-другому. Матвей сразу направился к холодильнику, открыл дверцу. Наличие продуктов говорило о том, что он живет холостяком, словно одинокий волк, затерявшийся в бескрайней степи. Но початая бутылка коньяка, словно верный друг, как и положено, имела место быть в его скудном наборе продуктов. Достав из шкафа первую попавшуюся кружку, он налил её до краев и выпил залпом, словно яд. Скривившись, он достал сигарету. Сделав пару затяжек, он опустился на стул у стола. Рядом на стене висела в рамке всего одна фотография, словно напоминание об ушедшей жизни. На ней он еще молод, родители живы, улыбаются ему с фотографии, словно призраки из прошлого. Она и раньше висела на этом же месте, словно якорь, удерживающий его на плаву, а вот других рамок не было, словно жизнь его началась только вчера. Нет его семьи, нет жены, сына и дочери. В воспоминаниях остался и кот Мурзик, которого Катя подобрала по дороге на работу, словно символ его потерянной любви. Он был совсем один, словно выброшенный на берег обломок кораблекрушения. Без прошлого, без настоящего и без будущего – лишь зияющая пустота вокруг. Снова налил коньяка, но теперь лишь на треть, словно отмеряя себе дозу забвения. Он уже не был трезв, но был еще не пьян. Коньяк только начал свое действие. Почти двое суток без сна и еды сделали свое дело. Ладонью он вытер скатившуюся струйку коньяка, затянулся сигаретой, словно пытаясь удержаться на краю бездны. – Врагу не сдается наш гордый «Варяг», – процитировал он слова из старой песни, словно обращаясь к самому себе. – Ты где, старый проказник? – Матвей поднял глаза к потолку, словно пытаясь увидеть своего мучителя. – Я помню, ты меня предупреждал, - А, когда все исправишь, верни мне часы на этом месте, в этот же день. Я виноват. Я захотел большего. Человек всегда хочет большего. Что молчишь, искуситель? Ты где? Так нельзя! – Он замолчал, опустив голову на грудь, словно под тяжестью непосильной ноши. Голова кружилась, мысли путались, словно клубок ниток в руках безумца. – Я тебя все равно сделаю! – Он поднял руку и указательный палец вверх в потолок, словно бросая вызов самой судьбе. – Слышишь меня? Ты отобрал у меня жизнь! – Матвей встал, нетвердой походкой пошел в спальню и вернулся с часами, словно с орудием возмездия. – Знаешь, старик, – продолжил он свой монолог, – я не знаю, кто ты – господь бог или дьявол, но я вернусь обратно, еще раньше, и все исправлю, и даже ты, такой всемогущий, не сможешь мне помешать! – Он открыл часы, с трудом оттянул заводную головку, пальцы не слушались, соскальзывали, словно предали его в самый ответственный момент. – Вот посмотри, искуситель! – Матвей на вытянутой руке показывал в пустоту раскрытые часы, словно демонстрируя свой триумф. – Я перевел стрелку на пятнадцать минут назад! – проговорил он, словно выкрикивая приговор. Положив часы на стол, он взял бутылку и стал пить коньяк с остервенением, словно пытаясь выпить все содержимое до дна, до последней капли. Матвей давился, задыхался, но продолжал пить, словно утопающий, цепляющийся за соломинку. Иногда коньяк струйкой стекал по подбородку на грудь, словно слезы по щекам отчаявшегося человека. Наконец сосуд опустел, словно выпитая до дна чаша горя. Протерев подбородок правой рукой, с зажатой в ней бутылкой, Матвей опустил её на стол, но не смог поставить бутылку ровно, она упала, покатилась по столу и рухнула на кафельный пол, разбившись вдребезги, словно его жизнь. Мужчина равнодушно посмотрел на осколки, словно на обломки своей судьбы, с трудом произнес, – Фигня все это, завтра все будет по-другому! – Он положил голову на руки, лежащие на столе, словно ища утешения в их объятиях, с трудом, заплетающимся языком, произнес: – Старик, я тебя сделаю.