Я резко моргнул, пытаясь сбросить видение.
Василенко, наконец, сообразила вылезти из-под стола. Чёрт знает, какие мысли пронеслись в её светлой голове, но щёки её загорелись ярким румянцем.
Пытаясь отбросить мысли о только что произошедшем, я попробовал с холодной головой спланировать свои дальнейшие действия. Лежащей на столе папкой я прикрою стоящий член и доберусь до кабинета. И что потом? Поднимусь на девятый этаж и закроюсь в душе в тренажёрке для индивидуального времяпрепровождения?
Пиздец.
Я реально рассматривал вариант подрочить в офисном сортире, как последний извращенец?
Брифинг подходил к концу, а член ни на секунду не успокоился. Чтобы окончательно себя добить, я снова посмотрел на Василенко. Её щёки по-прежнему пылали. Инна, сложив руки на груди, уставилась на Фёдора Генриховича, но, судя по лицу, не понимала ни слова.
Чуть не хмыкнул.
Походу, не одного меня заштормило.
Она неловко поёрзала на стуле и, схватив ручку со столешницы, начала бесцельно крутить её руках. Я машинально следил за её движениями, пока не заметил...
Блять. Чуть не застонал вслух.
Василенко, собираясь утром на работу, какого-то хера решила, что лифчик будет лишним предметом одежды, и теперь я мог отчётливо видеть, как её соски, твёрдые от возбуждения или холода, выпирали сквозь тонкую ткань блузки.
— ...хорошего понедельника и хорошей недели! — почти апатично закончил Иванченко, окончательно сдавшись под гнётом всеобщего настроения.
Инна будто этого и ждала. Как безумная, она подскочила со стула и в панике начала собирать вещи, роняя бумаги. Я подтянул к себе свою папку, не спуская с девушки глаз.
Ну давай же.
Пальцы её не слушались, листы не складывались...
Я ждал.
Давай.
Просто посмотри на меня.
Наконец, Василенко захлопнула папку и... подписала себе приговор, подняв на меня свои огромные горящие глаза.
Ухмыльнулся одним уголком рта.
Инна вылетела из переговорной, словно ошпаренная. Я поднёс папку к паху и направился следом. Василенко бросилась к своему столу, словно понятия не имея, куда податься. Я медленно шёл сзади, как охотник, преследующий свою добычу. Девушка кинула всё, что держала в руках на свой стол, и бросилась в сторону двери, ведущей к пожарной лестнице.
Очень плохой выбор.
Я положил свою папку на стол Василенко и направился вслед за девушкой. Все, кого мог смутить мой стояк, остались позади.
Инна вылетела за дверь, явно пытаясь убежать. Я, не набирая скорости, зашёл вслед за ней и осторожно прикрыл за собой дверь. Василенко уже неслась по лестнице вверх. Увидев, что иду за ней, прибавила шагу. Её каблуки отчаянно стучали по металлическим ступеням.
На пятом этаже Василенко выдохлась, и я, сделав рывок, схватил её за руку и резко прижал к холодной бетонной стене.
Инна, задыхаясь, замотала головой:
— Пожалуйста, не надо...
— Что не надо? — хрипло поинтересовался я, с трудом убирая свою ладонь. Позволяя ей сделать выбор. Точнее, полностью возложить вину на то, что сейчас непременно случится.
Василенко скривила губы, пробормотала что-то невнятное, а затем — резким, почти отчаянным движением — вцепилась мне в волосы и притянула мою голову к себе.
Глава 17
Её вторая рука скользнула на затылок, обдавая жаром.
Я подался вперёд и врезался губами в горячий рот. Втягивая, всасывая, прикусывая. Мгновенно стало сладко. Горячо.
Пиздец.
Член болезненно запульсировал в брюках. Я вжался эрекцией в живот Василенко, выбивая из её рта дрожащий полустон. Хриплый, сдавленный, как будто вырванный силой.
Сводило с ума всё. То, как её грудь касалась моей. То, как она выгибала спину, до боли прижимаясь своими бёдрами к моему паху. То, как её пальцы тянули за волосы. Её запах.
Её, блять, запах. Густой. Сладковатый. Который забивал нос. И которого было так мало.
Не прекращая всасывать в себя губы Василенко, я вытянул блузку из юбки и заскользил руками вверх по голой коже. По втянутому животу. Рёбрам. Обхватил грудь, ощущая под ладонью твёрдый сосок. Сжал его, чувствуя лихорадочное биение сердца, отдававшееся в кончиках пальцев.
Инна что-то сдавленно зашептала, но я не мог разобрать ни слова: только горячее дыхание, смешанное с моим, и прерывистые звуки, больше похожие на стон, чем на речь.
Подтянул её юбку до талии и без прелюдий коснулся насквозь мокрой ткани между ног. Пальцем нашёл выпирающий клитор, твёрдый и чувствительный, и несколько раз надавил на него, ощутив, как она вздрогнула. Почти сжал промежность в ладони, почувстовав, как она запульсировала. Снова потёр чувствительную точку, подстраиваясь под её движения и стоны, которые становились всё громче.
Трясущиеся руки Василенко упали вниз и принялись расстёгивать пряжку ремня. Едва ли бы я сделал это быстрее в том состоянии, в котором находился. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось.
Девушка неожиданно оторвалась и на несколько секунд уставилась на меня. Прямо, распахнуто. Её глаза были тёмными, почти чёрными, зрачки расширены так, что почти не осталось радужки.
— Не осуждай меня, — вдруг хрипло попросила она, и в голосе прозвучала какая-то странная, почти детская уязвимость.
Мои брови взлетели вверх. Почему она об этом подумала?
— И не думал, — сказал я чистую правду.
Она кивнула, явно поверив, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде облегчения.
Одним быстрым движением Инна сама стянула с себя трусики, и мы оба проследили, как они минуя красивые худые ноги в чулках, упали на пол. Пальцы девушки коснулись ширинки и резко расстегнули её.
Брюки полетели вслед за её трусами. Закусив губу, Инна сжала член сквозь боксеры, и я едва не застонал от этого прикосновения.
Не удержавшись, я сделал несколько движений бёдрами в её руку, но Василенко быстро прервала петтинг, резко вытащив наружу член. Схватила его у основания, как в ту ночь, и куда жёстче, чем в предыдущий раз, провела по нему рукой вверх-вниз.