— Твоя подружка нигде в сугробе не застряла? — почти безразлично спросил я.
— Ей позвонил Степан и сообщил, что подъехал, когда я, м-м-м, отлучалась в туалет, — тихо ответила Алина.
— Степан? — невольно переспросил я, почувствовав, как в висках начало пульсировать.
— Заказчик, — сразу же пояснила Распутина, повернувшись ко мне.
Заказчик Степан. Прекрасно.
— А Антон? — вырвалось у меня.
— С Антоном Инна рассталась после вашей командировки, — ответила девушка, не отводя от меня явно очень внимательного взгляда.
Я раздражённо выдохнул.
— Давай так, Распутина. Ты ничего не спрашиваешь у меня про Василенко, а я не задаюсь вопросом, чем тебе не нравятся унитазы в нашем офисе. Идёт?
Помолчав, Алина неожиданно сказала:
— Никто, кроме тебя, не знает, что я беременна. Реально никто. И если... кто-нибудь узнает, то обязательно начнёт ограждать меня от работы. Будь то Иванченко. Или Инна. Или...
— Миллер, — закончил я.
— Да, — подтвердила Распутина. — Я очень люблю свою работу. И беременность — это не болезнь.
— Видела бы ты себя, когда вышла на пожарную лестницу, — фыркнул я, заезжая в Алинин двор.
Припарковавшись неподалёку от её подъезда, молча смотрел, как она начала искать ключи от квартиры в сумке. Я, блять, даже не был удивлён, когда она ничего не нашла и, глупо усмехнувшись, посмотрела на меня:
— Я забуду ребёнка в магазине.
— Вполне возможно, — я невольно улыбнулся.
— Дима! А-а-а! — зажмурившись, девушка застонала в потолок машины.
— У Миллера хоть есть ключи?
— Конечно, это же Ваня, — сказала девушка словно само собой разумеющееся. Она отстегнула ремень и взялась за ручку двери: — Ладно. Спасибо и...
— Ты куда? — удивился я.
Она реально собралась ждать Миллера на улице, решив, что я оставлю её и уеду? Охуенную я репутацию заимел.
Распутина повернулась ко мне с улыбкой:
— Немножко актёрского мастерства.
Я лишь фыркнул.
Долго ждать нам не пришлось. Я ещё издалека увидел Ванину Škod'у, медленно подкатывающуюся к подъезду. Неожиданно повернулся к Распутиной и прохрипел:
— Скажи ему сейчас. Он же охренеет от радости.
— Ты бы обрадовался? — в лоб спросила Алина в ответ.
Я задумался.
— Я бы точно охренел. От радости или нет — уже дело другое. Но я тут при чём? Это же Миллер. И ты.
Распутина улыбнулась так ярко и счастливо, что почти засветилась, как лампочка.
— Спасибо тебе. Я расскажу!
От слащавости момента заныло в зубах.
— Теперь пососёмся? — развязно спросил я.
Алина лишь с улыбкой покачала головой. Дёрнула ручку двери, но снова повернулась ко мне с явным намерением что-то сказать.
Явно не про себя и не про Миллера.
— Не надо, — остановил я Распутину.
Долгие три секунды девушка смотрела на меня, нехотя кивнула и, наконец, вышла из машины. Вышедший из своей Škod'ы Ваня кивнул мне. Я кивнул ему в ответ и через секунду нажал на педаль газа.
Глава 22
Мама с Мариной медленно шли по заснеженным дорожкам парка, расположенного на территории лечебницы.
Снег хрустел под ногами, а ветви деревьев, припорошенные белым, тихо покачивались на ветру. Я бы даже назвал это место красивым, если бы оно не вызывало у меня столько гнетущих эмоций.
Я удивился, увидев маму без инвалидного кресла, но виду не подал. То, что она сегодня согласилась гулять сама, было хорошим знаком.
Марина заметила меня издалека и замахала рукой, приглашая присоединиться. Её голос донёсся сквозь морозный воздух:
— ...сын Дима. Очень хороший. Очень вас любит, Станислава Валентиновна. Дима, — издалека услышал я то, что Марина говорила маме. Потом, понизив тон, добавила: — Я буду тут недалеко.
Девушка повернулась ко мне, и на её лице вспыхнула почти счастливая улыбка. Но я не позволил себе радоваться. Сколько раз за эти годы в моменты, когда маме становилось чуть лучше, я воображал, что теперь всё непременно изменится? И сколько раз мои надежды разбивались о реальность?
Марина свернула на параллельную аллею, оставив нас одних. Я подошёл к маме. Она бросила на меня короткий, ничего не выражающий взгляд и медленно направилась к высокой ели в конце аллеи — месту, где мы должны были встретиться с Мариной.
— Привет, мама, — тихо сказал я, подстраиваясь под её неторопливый шаг. Уголки губ дрогнули в слабой улыбке. — Мы на прогулке в зимнем лесу. Твоё любимое время года.
Ответом мне было молчание, но я уже как будто перестал ждать.
— Новый год мы всегда отмечали с размахом, помнишь? — начал я, цепляясь за самые светлые воспоминания. — Ты всегда заботилась о подарках. Дарила их и от Деда Мороза, и от себя, и от папы... — запнулся я, едва произнеся последнее слово.
Идиот.
Мама не отреагировала, и я облегчённо выдохнул.
— Мы всегда с тобой наряжали огромную ёлку. Вешали бесчисленное количество игрушек, ещё из твоего детства. Сейчас уже не такие. Ты бы сказала — пластиковый ширпотреб. И была бы права, — сказав это, я словно увидел перед собой ту самую ёлку, стоявшую в нашем зале, ощутил запах хвои и воска от свечей, услышал тихий перезвон стеклянных шаров.
В груди ёкнуло. Будто кто-то резко дёрнул за невидимую ниточку, связывающую меня с тем временем, когда всё ещё было хорошо.
Мама повернула голову и уставилась на меня странным, изучающим взглядом.
Хорошо это или плохо, я не знал. Внутри что-то дрогнуло, и слова полились сами:
— И гирлянда! Ты помнишь, мама? На зависть всей улице! Самый яркий дом был у нас, — я не сдержал улыбки, вспоминая бесконечные огоньки, переливающиеся в ночи. Голос дрогнул: — Коробка с ней и игрушками осталась в доме на чердаке, да? Наверное, новые хозяева выбросили...
Мы почти подошли к высокой ели. Марина наблюдала за нами с расстояния, и я едва заметно кивнул, мол, всё нормально. Пока что. Девушка ответила лёгкой улыбкой.
Мама вдруг остановилась и уставилась на огромную заснеженную ель. Та была украшена какими-то фонариками, но они не горели, потому что на улице было ещё светло.