Говнюк неудовлетворённый.
Я рыдала, когда в общаге рвала чертежи. Рыдала, когда пыталась склеить разорванную бумагу. Что-то сожгла, что-то выбросила из окна комнаты. Не переставая рыдать.
А Артемьев, оказывается, сохранил. Не всё, конечно. Это было бы невозможно. Но сохранил.
Я в шоке рассмотрела остальные обрывки.
"НЕВОЗМОЖНЫЕ КРИВЫЕ", — узнала я свой почерк на полях.
"Посчитаем", — его короткий ответ.
Сердце ёкнуло.
Я резко развернулась и, чуть не сбив с ног пожилую пару, полетела назад.
Когда я зашла внутрь, то резко остановилась.
На месте, где две минуты назад я орала на Артемьева, никто не стоял.
Он улетел.
Глава 47
Я окинула презрительным взглядом свой телефон, куда стабильно четыре раза в день звонил Артемьев, и, естественно, не ответила. Экран то и дело вспыхивал, но я лишь закатывала глаза и отбрасывала смартфон в сторону. Тоже мне. Дозвониться пытался. Подумаешь, я Диму до кучи во всех мессенджерах заблокировала. Почтовые открытки никто не отменял.
Сердце же обливалось кровью.
Артемьев сказал, что прилетит на новогоднюю вечеринку, и у меня не было причин ему не верить. Раз сказал, значит, будет. Там и поговорим в последний раз. Но сейчас у меня не было абсолютно никакого желания слушать его хриплые односложные ответы по телефону и вытирать себе сопли.
Руки с новогодними игрушками опустились.
Я облазила всю квартиру Артемьева и даже отыскала достойную искусственную ель. Скучную одноцветную гирлянду я оставила на антресоли, зато в бюджетном магазине намеренно выбрала самые уродливые игрушки, которые только свет видывал: кривоногих зайцев с косыми глазами, шары в горошек, от которых рябило в глазах, и ангелочков, больше похожих на мутантов. Под стать им подобрала такую же отвратительную ядовито-розовую и кислотно-зеленую мишуру. И вот уже целый вечер я упаковывала доселе красивую ёлку в это безобразие, злорадно наблюдая, как благородная зелень исчезает под натиском моего безумия.
Как бы у меня эпилепсия не началась.
Телефон снова завибрировал, и я скосила взгляд. Звонил с чужого номера? Очень мило. Время розыгрыша.
Я схватила смартфон.
— Да, милый, — проворковала я в трубку, планируя после его ответа недовольно удивиться "А, это ты, Артемьев".
На том конце провода кто-то сдержанно прокашлялся.
— Инна? — тихо уточнил женский голос.
Меня будто ударило током. Ноги сами подкосились, и я плюхнулась на диван, стиснув телефон так, что, наверняка, побелели пальцы.
— Инна, не бросай, пожалуйста, трубку, — попросила... моя мама.
— Привет, — ответила я ровно, хотя внутри всё перевернулось.
— Я... Инна... У тебя вот сестра родилась, — она попыталась произнести это весело, но голос предательски дрогнул.
В душе расцвело непонятное чувство. Что-то тёплое и одновременно колючее расползлось в груди. Я не хотела даже слушать маму. Боль, обида, горечь, всё это было во мне. Но сквозь них пробивалось нечто радостное, детское. У меня появилась сестра.
— Здорово. Поздравляю.
Я нервно сжала трубку. Зачем она мне позвонила? Рассказать новости? Поделиться счастьем?
— Вот... вчера кесарево сделали, — мамин голос задрожал сильнее. — Кормить... не получается. Соседка по палате пыталась помочь, но... ничего. Пришлось смесь давать. Вот. Не получается...
Её голос оборвался, и я услышала тихие всхлипы.
Глаза предательски заволокло влагой.
Я молчала.
— Я ужасная мать, — сквозь слёзы выдавила мама. — Сама родить не смогла, кормить не могу... А тебя... тебя вообще бросила...
Горячие капли скатились по щекам. Я резко провела рукой по лицу, стирая их. Злость поднялась изнутри.
— Поверь, этой малышке всё равно, как ты её родила и чем кормишь. Главное, что ты можешь дать — это любовь. Всё остальное — чушь.
Рыдания в трубке стихли.
Я так сильно сжала телефон, что ещё чуть и корпус посыпался бы.
Мама шмыгала носом, явно не в силах ничего произнести.
— Откуда у тебя мой номер? — спросила я, стараясь звучать холодно.
— Дал... твой молодой человек, — хрипло ответила мама.
Я закатила глаза. Ну, конечно. Благодетель.
— Он был очень... настойчив. Я и сама хотела позвонить, но не знала, как с тобой связаться...
— Мама, мы видимся каждую неделю на остановке! — гневно перебила я.
— Инна, да как ты не понимаешь! Мне стыдно! — неожиданно с чувством произнесла мама.
— Ах, как мне тебя жаль! Бедная ты, несчастная! — воскликнула я, и глаза снова наполнились слезами. Кажется, я планировала затопить соседей ниже по этажу.
— Инна, прости меня! Прости меня, пожалуйста! Хочешь на колени перед тобой встану! — снова заплакала мама в трубку.
— Да не нужны мне твои колени! — взвыла я в ответ.
Или диван этот шикарный серый испорчу. Как пить дать.
Мы обе зарыдали.
Не знаю, по чём плакала мама, но я плакала по упущенной любви, которую никогда на себе не испытала. Материнской, отцовской, любой. Я мысленно обнимала маленькую девочку Инну, которой нельзя себя было веселиться с одноклассниками в коридоре школы, чтобы лишний раз не позорить свою маму, учительницу по русскому языку. Обнимала подросшую старшеклассницу Инну, которая решила, что стала уже совсем взрослой, а потом совершила ужасную ошибку, но эту ошибку никто это девушке не простил. Обнимала взрослую Инну, которая так сильно жаждала любви, что пыталась её отыскать в том человеке, который никогда эту глупую Инну не выберет.
На фоне наших слёз я расслышала младенческое кряхтение. Теплота затопила всё внутри.
Я проглотила ком в горле.
— Как... как назвали ребёнка?
Мама пару секунд молчала, тоже пытаясь успокоиться.
— Пока не знаю. Думала, может ты поможешь придумать. Мы выписываемся через два дня, если всё будет хорошо.
— Конечно, всё будет хорошо, — сразу же вырвалось у меня.
— Ты... придёшь на выписку? — с надеждой спросила мама.
Я закусила губу. Прощать маму я пока была не намерена, но была ей безумно благодарна за возможность увидеть свою малышку-сестру.
— Да, я приду.