Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Вот это разговор!
Ш у р а. Но она для меня все-таки… первая величина… Я не хочу прожить жизнь даром. Но жениться я не женюсь… Такой мне не найти, я и искать не буду. Вам этого не понять…
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Мне не понять…
Ш у р а. Это я глупость сказал. Вообще все глупость. Женюсь — не женюсь… Припадок черной меланхолии. Елизавета Ивановна! Я вам это рассказал не как матери ее, а как учителю и другу. И забудем об этом разговоре.
Грохот.
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Что это? Опять обстрел?
Ш у р а. Что вы, Елизавета Ивановна, это гроза.
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Уговаривай. В прошлом году я тоже думала, что гроза.
Ш у р а. Смотрите — дождь!
Шум дождя.
Е л и з а в е т а И в а н о в н а (подходит к окну). Дождь-то дождь, но это не гроза.
Голос диктора: «Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение транспорта прекратить. Населению укрыться!»
Разрыв снаряда.
В комнату вбегает полуодетая С и м а.
С и м а. Что это — обстрел? Бомбежка?
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Спи, девочка. Это гроза!
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Та же комната. В о л о д я Д о р о х и н — перед зеркалом. Он переодевается в парадный военный китель, убирает свои вещи, разбросанные по стульям. Стук в дверь.
В о л о д я. Одну минуту. Входите.
Входит Ш у р а З а й ц е в. Он обрадован и вместе с тем несколько растерян — и от неожиданной встречи и оттого, что Володя здесь расположился как дома.
Ш у р а. Володя!
Они долго жмут руки друг другу, хотят поцеловаться и не решаются, а потом все же целуются.
Я думал, ты скажешь: «Пошел вон!» Отвоевал наконец?
В о л о д я. Отвоевал!
Ш у р а. И навоевал?!
В о л о д я. Можно посмотреть и на правую и на левую стороны. А ты, брат, тоже орел!
Ш у р а. Обожди, не мни…
В о л о д я. Деликатный стал.
Ш у р а. Дай цветы прилажу.
В о л о д я. Всё как четыре года назад. Только теперь тебе потруднее прилаживать. Давай помогу.
Ш у р а. Управлюсь!
В о л о д я. Что я вижу? Наконец-то ты понял, что незабудки — пошлость.
Ш у р а. Просто нигде нет незабудок.
В о л о д я. Не держат. Нет спроса.
Ш у р а. Наоборот — расхватали.
В о л о д я. А ты все такой же — за словом в карман не полезешь.
Ш у р а. Безрукому-то неловко по карманам лазить.
Пауза.
В о л о д я. Мать померла?
Ш у р а. В сорок втором. Я в госпитале лежал. А твои все еще в Сарапуле?
В о л о д я. В Сарапуле. У родственников. Там хорошо. (Пауза.) А мы с тобой все такие же друзья?
Ш у р а. Теперь мы уже старые друзья.
В о л о д я. Нет, не такие же. Письма твои стали приходить все реже и реже.
Ш у р а. Есть такой закон: сколько пошлешь, столько и получишь.
В о л о д я. Наша жизнь — походная: не до писем. Да и неинтересно ее описывать.
Ш у р а. Описывать не хотел — рассказывать придется. Начинай с конца — с Берлина.
В о л о д я. Я и сам-то, Шурка, этот Берлин только по рассказам знаю.
Ш у р а. Не повезло тебе!
В о л о д я. Сидим, понимаешь, черт знает где, чуть ли не за тысячу километров от линии фронта, и мосты строим… Так и не видал я Германии. На финише мне не повезло. А так воевали — подходяще… Рассказывай, хвастайся, как живешь…
Ш у р а. В самый раз.
В о л о д я. Вот в педагогический ты зря пошел. Бабское занятие.
Ш у р а. Еще посмотрим.
Пауза.
В о л о д я. Чудно: четыре года не виделись… Я думал — встретимся, суток для разговоров мало будет…
Ш у р а. Ничего, разговоримся. Это от неожиданности.
В о л о д я. А здорово я нагрянул?! Не женился?
Ш у р а. Ищу невесту.
В о л о д я. Чудак, надо было торопиться.
Ш у р а. Это я не сообразил.
В о л о д я. Ребят видишь?
Ш у р а. Вижу, но редко.
В о л о д я. Антона?
Ш у р а. Тоже редко. Их перевели совсем недавно. И за городом — приезжает поздно. Она еще не приехала?
В о л о д я. Нет. Это ты для отвода глаз. Мы, фронтовики, народ прямой. Мы считаем, что нас обманывать нельзя.