— Это значительно сужает круг поиска… — пробормотал пан Новак, — хотя… Нет, пан Ковальски, боюсь, не всё так просто! Если ваш отец был сослан под чужим именем, да ещё, как вы говорите, даже от вас таился? Хм… это интересно, это очень интересно…
— Да, пан Ковальски… — спохватился сержант, — уж простите, но я встречаю земляков реже, чем хотелось бы, а тем более — ваша судьба и судьба ваших родителей…
— Давайте документы оформим, — пан Новак, чуточку успокоившись, переехал на бюрократические рельсы, — есть у меня, знаете ли, возможности…
Он развил очень бурную деятельность, заполняя кучу бумаг, выбегая из своего кабинета и забегая назад, чтобы схватить Ежи за руку и потащить с собой, знакомя с поляками, французами и (вовсе уж неожиданно!) ирландцами.
— … месье Георг Ковальски, сын одного из наших польских героев, месье Леблан…
— Очень приятно, месье, — пожимается очередная рука, короткий разговор, и снова…
— Да, да! — уверенно кивает месье Новак, вцепившись в писаря с капральским званием, — По особому списку, да…
Оглянувшись на Ежи, пан Новак быстро-быстро заговорил на французском, поминая какие-то долги…
— Месье лейтенант, месье лейтенант! — завидев офицера, пан Новак замахал рукой, с зажатой в ней пачкой бумаг.
— Ждите, пан Ковальски,- повелительно бросил он, повернувшись к попаданцу, — Месье лейтенант…
Лейтенант, немолодой парижанин, выдернутый откуда-то из глубокого резерва, курил, молчал, и слушал подчинённого, а потом, смерив Ежи Ковальски взглядом, кивнул…
… и всё закрутилось снова, но уже — на более высоком уровне.
Бог весть, как так вышло! Быть может, пан Новак оказался достаточно убедительным и авторитетным? А может, манеры бывшего лакея, выдрессированного, как не каждый дворянин, сыграли свою роль? В общем…
… и знакомства с офицерами, в том числе не только французскими, и рекомендательные письма, и документы — всё ему дали по высшему разряду, и так, как он не смог бы и мечтать.
Но…
… попаданец понял, что теперь он — Ежи Ковальски, и это отчасти удобно, а отчасти…
… обязывает, и очень, очень сильно! А как с этим быть, и стоит ли оставаться паном Ковальски, или, может быть, безопаснее примерить шкуру Моисея Израилевича Гельфанда, Бог весть! Или Б-г…
… а утром следующего дня был трюм транспортного судна, отправляющегося во Францию, и место в нём среди прочих пассажиров — не слишком уютное, не слишком…
… но зато — полный набор документов, рекомендательных писем, адресов, и — все его вещи, в целости и сохранности.
А думать о том, что за всё это придётся расплачиваться… право слово, а стоит ли⁉ Ведь если что-то и будет, то потом, а ему надо выжить — здесь и сейчас!
… не так ли?
[i] «Jeszcze Polska nie zginęła» Ещё Польша не погибла — первая строка из гимна Польши, известного так же как «Мазурка Домбровского» или «Марш Домбровского», написана изначально для Польских Легионов, служивших Наполеону Бонапарту. Песня стала гимном Ноябрьского (1830) и Январского (1863) восстания. С 1927 г. — национальный гимн Польши.
Глава 1
Все будет хорошо!
— Давайте, давайте! — палубный матрос, подпуская в высокий голос низкой хрипотцы, без нужды поторапливает щурящихся пассажиров, выбирающихся из едва освещённого душного трюма на залитую солнцем палубу, открытую всем ветрам, — Поторапливайтесь, тысяча чертей!
Матрос совсем ещё молод, отчаянно носат, ещё более отчаянно прыщав, физиономия его едва начала обрастать неровным разномастным волосом, и, наверное, своей грубостью он компенсирует неуверенность в себе и…
… но впрочем, плевать.
Выбравшись из затхлого, едва освещённого трюма на палубу, Ежи вдохнул портовый воздух полной грудью, и, чёрт подери, никогда ему так вкусно не дышалось! Не чтобы портовый воздух Руана наполнен изысканными ароматами, но после трюма, и так-то затхлого, да вдобавок, дополненного за время плаванья нотками рвоты, мочи, немытых тел и обкакавшихся детей, запахи порта такие вкусные, что куда там лесному санаторию в горах!
… и да, это ещё и запах свободы! Непонятно пока, как сложится дальнейшая жизнь, и сложится ли она во Франции, но здесь, чёрт подери, рабства нет, и это — уже ах какой весомый плюс…
— Поторапливайся, мамаша! — прыщавый юнец прицепил несколько скабрезностей выползшей из трюма некрасивой, рано увядшей молодухе, обвешанной детьми и узлами. Та, не зная языка, но понимая, что обращаются к ней, улыбнулась вопросительно и застенчиво, оказавшись неожиданно очень милой.