День подходил к концу. За окном начало смеркаться. Я расстелил постель. После того, как был объявлен отбой, к нам с Валей подошла воспитательница.
-Где Веров? - угрожающе спросила она. - Может, домой побежал?
Я точно не знал, где сейчас находился Толик, и на всякий случай не стал его выдавать. Все-таки, мы ведь братья.
-Я не знаю. Может, он где-то на улице спрятался. - ответил я.
Валя меня поддержал.
Той ночью я без конца возился в постели. Я все снова и снова думал о словах Толика. Я хотел домой. Безумно хотел домой. Но я знал, что противиться судьбе было бы неправильно.
На другое утро наша воспитательница и другие взрослые, работающие в приюте, много ругались. Этим же вечером Толю вернули обратно в корпус. Оказалось, он и вправду сбегал. Его нашли у отца. Дома.
Через пару дней нам сообщили о сложившейся ситуации.
-Собирайтесь. - грозно проговорила воспитательница. - Завтра же мы уезжаем в Пугачевский* детский дом.
__________
*Энгельс - город, расположенный на левом берегу Волги, напротив города Саратова.
*Детский приют - Благотворительное учреждение для воспитания сирот и беспризорных детей.
*Панамка - головной убор, легкая шляпа.
*Омик - двухпалубный пассажирский речной теплоход, предназначенный для перевозок людей по воде. Часто его называли "речным трамваем".
*Приемник - здание, в котором дети жили до распределения по детским домам.
*Охранщик - разговорная форма слова "охранник".
*Строевая песня - военная песня, исполняемая в строю в движении (маршем, шагом).
*Юнги - молодые люди, обучающиеся морскому делу.
*Речное училище - заведение, готовящее специалистов водного транспорта.
*Карантин - временная изоляция некоторых лиц с целью выявления у них каких-либо болезней.
*Проплешина - небольшой участок, незащищенный ничем извне.
*Пугачев - город России, находящийся неподалеку от Саратова.
Глава 10
Мы с братьями встали с первыми же лучами солнца. Мне все вокруг казалось серым и безжизненным, мрачным и унылым. Собирая свои пожитки*, я все никак не мог поверить, что это происходит именно со мной. Я, действительно, собираюсь в детский дом при живом отце. Абсурдность всей ситуации доводила меня до сумасшествия, до внутреннего бунта и до тяжелого молчания.
Мое сердце было не на месте. Временами, мне казалось, что оно вот-вот взорвется в груди от набухающего рвения домой, назад, в прошлое, к моей прекрасной и еще живой мамочке. Временами, мне, наоборот, казалось, что я и вовсе перестал что-либо чувствовать - не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Я больше не получал удовольствия от всего того, что раньше казалось мне радостным.
Вся моя жизнь будто разделилась на "до" и "после". И, надо сказать, что так было не только у меня. Валя и Толя тоже ходили серыми, как тучи. Валентин с первых же дней вне дома вел себя скованно, напряженно и зажато. Он был старше меня на целых четыре года, и, наверное, уже понимал, что в такой сложной ситуации ни словами, ни действиями, ни даже мыслями наше сложное жизненное обстоятельство исправить не удастся. А потому - тело Вальки будто постоянно левитировало* в пространстве. Оно было странным, неуклюжим и скрюченным. Толя, наоборот, поначалу источал собранность. Он постоянно чем-то занимался, что-то придумывал, о чем-то рассуждал, бубня себе под нос. Но после недавнего происшествия с неудавшимся побегом все изменилось. Теперь он, как и Валя, совсем затих и перестал источать оживленность. Кажется, теперь мы все потеряли надежду.
В те моменты, когда и мои глаза опускались, я вдруг вспоминал лицо мамы и изо всех сил старался представить себе, что бы сейчас со мной происходило, не случись бы с нами всей этой ужасной трагедии. Я лежал бы у себя дома в теплой кровати, мамочка разбудила бы меня своим поцелуем в макушку и позвала бы за стол к горячему завтраку. А если бы я снова заболел, как в тот раз, когда я очень долго лежал у них с папой в комнате, то мама, быть может, спела бы одну из своих песен...
-Дети, завтракать. - пронеслось у меня в голове.
Мягкий голос и узнаваемый полустрогий тон. Вот же она - моя родная мама. Внезапно передо мной появилась призрачная картинка, где все члены большой семьи сидят за столом, попивая чай, и весело смеясь, разговаривая друг с другом.
Вот только оказалось, что призыв этот был вовсе мною не придуман. Воспитательница, действительно, звала нас на завтрак.
-Дети, завтракать. - повторяла она.
Грубые, чужие нотки этого голоса быстро падали на пол, и ударяясь об него, куда-то пропадали. Что говорила воспитательница и как она это делала - все это по сути уже не имело для меня никакого значения. Я знал, что ее голос не был голосом моей матери и даже не был голосом моего отца, а значит - фразы его летели вникуда. Я лишь молча им повиновался, не ощущая при этом ни волнения, ни отзывчивости. Я просто следовал простому правилу - слушаться старших - и теперь молча спускался по лестнице в столовую.
Позавтракав, мы вышли из нашего корпуса с вещами в руках. С этой минуты наше странствие возобновилось, и какая-то молодая и высокая надзирательница* снова повела нас за собой. Вместе с братьями и несколькими другими ребятами, которые жили с нами в приюте, мы прошли весь двор и, наконец, вышли на улицу, преодолев забор с железной проволокой.
С каждым шагом, приближающим меня к дому, в мое сердце будто бы забивалось все больше гвоздей. Оно сворачивалось и сдавливалось.
Мы направились обратно в Саратов. Сели на автобус и, немного проехав, оказались около речного порта*. Пройдя по причалу, я быстро забрался на паром*. Проплыв через Волгу, мы снова сели на автобус и отправились на вокзал. Он находился совсем в другой стороне от Затона, поэтому мне не удалось попрощаться со своим домом даже издалека.
Душа моя билась в конвульсиях.
Воспитательница говорила нам, что мы отправимся в Пугачев на поезде. Именно поэтому, стоя на перроне*, я представлял себе, что мы поедем в светлом вагоне с окошками и большими сидушками. Я никогда в жизни не ездил на поезде, потому так сильно мечтал побывать в нем. Но все оказалось совсем не так, как я себе представлял - за нами приехал товарняк*.