Управдом всегда уважал тех, кто знал непонятные учёные слова. Он не знал, что такое стенокардия, но предполагал, что это имеет отношение к стенам — наверное, их надо ремонтировать.
— Фондов нет, — на всякий случай отвечал управдом Уксусу, — и олифы нет.
Но Уксус всё жаловалась — то на барабанщика, то на соседкиного попугая Васю, который обозвал её попкой. Один раз Уксус поймала на газоне собаку и привела её в домоуправление.
— Вот, — запыхавшись, сказала Уксус, — газон общественность сажала, а собака топчет, и вообще. К тому же дворняжка, к тому же безнадзорная.
Управдом поднял голову от важной бумаги про олифу, которую он читал. Он смотрел на Уксус на этот раз без восхищения, хотя она старалась говорить интеллигентно.
— Во-первых, не дворняга — кто разбирается, конечно! — а спаниель, охотничья ценная порода. Во-вторых, не безнадзорная, а лично моя, её, к вашему сведению, зовут Жэк. В-третьих, мне надоели ваши жалобы. Когда человек следит за порядком, он общественник. А когда он слишком много следит и жалуется, он кляузник и склочник!
Управдом взял расстроенного Жэка на руки и поцеловал в клеёнчатый нос. Потом они оба посмотрели на гражданку Уксус так, что она поняла: пора уходить.
Но Уксус после того случая не стала добрее: она выбегала во двор в самый интересный момент футбольного матча и отбирала у ребят мяч. Она ждала, когда на верхнем этаже кто-нибудь начнёт танцевать, брала на кухне облезлую щётку на длинной палке и стучала в потолок. С потолка сыпался мел прямо на стол и в тарелку с голубцами, но Уксус всё равно стучала, чтобы люди помнили: внизу живёт Уксус и она не любит, когда топают и когда смеются. И наверху начинали танцевать на цыпочках, а на цыпочках какие танцы!
Барабанщику Уксус говорила каждый день, встречая его в коридоре:
— Всё барабаните? Ужас! Столько есть интеллигентных инструментов, нежных, мелодичных. Арфа, например, или балалайка. А вы лично выбрали барабан. Надо же! — И она уходила, держась за виски, чтобы все видели, какая у неё сильная мигрень.
Барабанщик с Уксусом никогда не спорил, а наоборот, всегда говорил ей: «Доброе утро» и «Добрый вечер». Он жалел эту скучную женщину: ведь она никогда не радовалась, не смеялась, у неё не было друзей, а в комнате, где жила Уксус, не было ни картинок на стенах, ни игрушек, ни шариков в коробке, ни значков — и вообще никаких весёлых пустяков, одни комоды и серванты. Барабанщик жалел соседку и никогда не звал её Уксусом. Даже один раз на Восьмое марта подарил ей ветку мимозы. Когда барабанщик протянул ей цветы, Уксус ни капли не обрадовалась и даже не улыбнулась. Она сказала кисло: «Надо же, деньги девать некуда! — и пожала толстыми плечами. — Всё равно завянут», — добавила она и унесла цветы в свою скучную комнату. Барабанщик покачал головой, но цветы не отнял, как мог бы поступить другой на его месте.
Уксус всегда крепко-накрепко запирала входную дверь: сначала захлопывала английский замок, потом на три оборота запирала французский, задвигала задвижку, накидывала цепочку и поверх всего цепляла большой ржавый крюк. И всё равно замки казались ей ненадёжными. То и дело она подходила к двери и пронзительно кричала: «Кто?» Только убедившись, что за дверью никто не стоит, она могла спокойно спать или готовить свои любимые голубцы.
Изредка к Уксусу приходили гости — родственники с трудными названиями: свояченица, четвероюродная тётя и ещё внучатый племянник. Гости долго топтались под дверью, пока Уксус звенела замками, крюками и цепочкой.
— Я в людях плохо разбираюсь, — добродушно объясняла Уксус, — кто вор, а кто не вор. На другого и не подумаешь: шляпа новая, перчатки кожаные, а сам жулик и есть. Сейчас все хорошо одеваются, трудно различать. Проходите, гости дорогие, чувствуйте себя как дома.
И гости, смущённо наступая друг другу на ноги, брели по коридору, внучатый племянник пытался запрятать поглубже в карман новые кожаные перчатки. А Уксус звенела и гремела ключами, щеколдами и задвижками.
Так ей спокойнее было жить на свете.
— У меня каникулы, — сообщил волшебник, придя к барабанщику как-то поутру. Вид у него был хмурый и сосредоточенный. — Дел — жуть. Не знаю, за что раньше браться.
— Давай я помогу, — предложил барабанщик. — Какие дела, расскажи по порядку.
— Значит, так, по алгебре в четверти двойка — надо заниматься, и это в каникулы, заметь. Вот такое у меня счастливое детство. Теперь дальше: мама со мной не разговаривает. Совсем. Даже не ругает. Отворачивается, и всё.
— Из-за двойки?
— Ну что ты! Про двойку она ещё не знает: что я, ненормальный — показывать такие отметки, да ещё перед каникулами?! Не, я дневник во дворе в снег зарыл, пусть пока полежит.