— Ловко, Лопес!
— Браво, Лопес!
— Молодец!
Наконец к дверям магазина протолкался сеньор Кункес. Он в последний раз вытер лицо, поправил высокую фуражку, посмотрел на витрину и весь побагровел ещё больше. Зато молодой хозяин магазина, черноволосый худощавый Лопес, стоял в дверях бледный-бледный.
— Что это такое? — гаркнул Кункес.
Лопес пожал плечами. Кункес повернулся к толпе и сказал:
— Разойдитесь! Разойдитесь все по домам!
Но никто не отступил даже на шаг от витрины.
— Лопес! — снова гаркнул полицейский. — Зачем ты это сделал?
— Чтобы привлечь к себе больше покупателей, сеньор.
В толпе поощрительно зашумели, где-то за спинами даже захлопали в ладоши.
— Я приказываю это немедленно снять! — сказал полицейский.
— Почему, сеньор?
— Потому, что это ты… нарочно!.. Против американцев! Наших друзей!..
Лопес снова пожал плечами:
— Что вы, сеньор! Здесь же ничего не написано. Ни одного словечка. Что вы тут видите плохого против наших друзей американцев?
— Я? Я всё вижу! Я…
Кункес не договорил и потряс кулаком перед носом Лопеса, а в толпе засмеялись.
— Ты меня не спрашивай! Отвечай сам, что это? — Кункес ткнул толстым пальцем в витрину.
— Луна, — сказал Лопес.
— Нет, это! — Кункес постучал пальцем по витрине.
— Звёзды.
— Нет! То, что летает.
— Это? Это шарик, — сказал Лопес. — Просто блестящий шарик.
В толпе засмеялись громче.
— Ах! — вконец рассердился Кункес. — «Просто шарик»! Ты не знаешь, как он называется? Ты его сам сделал, но ты не знаешь? Так я спрошу Марселино. Может быть, мальчишка знает больше тебя! Марселино, что это?
— Это спутник! — сказал Марселино громко.
А Эрнандес прибавил:
— Эй, Лопес! А почему он не делает: «Бип, бип, бип»? Вот здорово было бы! «Бип, бип, бип»!
— Но, сеньор полицейский, — сказал Лопес, — может быть, это американский спутник? Ведь у меня ничего не написано. Посмотрите ещё раз!
— Американский? — прошептал полицейский прямо в лицо Лопесу. — Ты слышишь, что они это слово даже говорят по-русски: «Спут-ник»! Пусти меня.
Он шагнул в магазин, открыл сзади витрину и сорвал и луну и шарик. Только бумажные звёзды сиротливо остались висеть, качаясь на ниточках.
— Разойдитесь! — крикнул Кункес, выходя из магазина. — Ваш спут-ник улетел.
Но толпа молчаливо стояла на месте. Потом люди стали заходить в магазин Лопеса и покупать кто фигурку гаучо, кто ослика с дровами, кто матерчатую ламу, кто платок с рисунком окрестных гор и водопадов. Люди покупали и повязывали платки вокруг шеи. И прикалывали фигурки гаучо и осликов к своим пиджакам и рубашкам. И так гуляли по главной улице Ла-Фальды.
А два старика стояли напротив магазина и ухмылялись.
Берега
Африканцев завезли в далёкую Америку торговцы рабами. Каких-нибудь сто — сто пятьдесят лет назад белые охотники рыскали по джунглям Африки и ловили безоружных чёрных людей, как животных. Невольников связывали цепями и сгоняли в трюмы кораблей.
Долго корабли качало и швыряло на тяжёлых волнах. Бессчётные дни и ночи шли они куда-то, в тёмном трюме, никто не знал куда. Счёт дням был потерян. И когда рабов выводили на палубу, их глазам открывались другие незнакомые берега. Это была земля Америки. Чёрные рабы стали выращивать на ней белый хлопок. Кнут надсмотрщика полосовал их спины кровью.
А улицы Нью-Йорка подметают на раннем рассвете черноголовые юноши со смуглой кожей. Город ещё тих и пуст. Только скребут мётлы и щётки да шуршат струи воды из длинных шлангов. Юноши тихонько напевают испанские песни.
Это пуэрториканцы. Они приехали с берегов маленького острова Пуэрто-Рико — бывшей испанской колонии. Там для них не нашлось ни работы, ни угла в доме под тростниковой крышей. Многие были бы рады уехать назад или ещё куда-нибудь бежать, но не на что. Самая чёрная и дешёвая работа достаётся в Нью-Йорке пуэрториканцам, платят мало.
И вот они метут улицы, подбирают мусор. Грустно звучат испанские голоса в полутьме рассвета, когда солнце едва золотит вершины небоскрёбов.
Есть в больших городах Америки итальянские кварталы, где пекут пироги с мясом и помидорами, знаменитую итальянскую «пиццу».
А один раз я видел, как уходил большой теплоход из Голландии.
На всех его палубах стояли юноши и девушки и махали косынками и беретами. А по длинной панели причала, над бетонным обрывом, над морем двигалась за теплоходом толпа плачущих матерей. Они то отвечали на прощальные взмахи с теплохода, то прикладывали свои руки к глазам. Не было ни музыки, ни песен… Только шаркали по бетону подошвы многих сотен материнских ног да издалека раздавался чей-то вскрик.