— Что, что?
— «Привет дорогой Родине — Советской Армении!»
Между тем моторы заглохли.
— Сколько их, смотрите! — повторяла Тамара Григорьевна.
Это общество культурной связи с заграницей заранее сообщило в колонию, что в числе гостей будет армянская учительница, и вот они встречали…
— Скорей, скорей!
Торопливым шагом Тамара Григорьевна пересекает лётное поле. Мы спешим за ней. Дети на галерее запели армянскую песню. Их напряжённые голоса летели навстречу нам.
Тамара Григорьевна прибавила шагу. И когда она дошла до стеклянных дверей аэропорта, песня вдруг оборвалась на полуслове, а красное приветствие дети начали сворачивать на палки, за которые держали его.
Особенно заставило вздрогнуть то, что песня оборвалась, словно её перерубили.
Тамара Григорьевна в недоумении остановилась. Мы тоже.
А тут на неё наскочил какой-то черноглазый молодой человек с цветами и, отталкивая руками, закричал:
— Стойте, стойте!
Он отдал ей цветы и поправил галстук.
Увидев, что мы стоим, ребята на галерее снова развернули лозунг и запели. Они размахивали руками, словно у них прибавилось задору и радости. И пели всё громче.
А человек, отдавший Тамаре Григорьевне цветы, шурша плащом, тоже размахивал руками и что-то ей объяснял. А она объяснила нам:
— Оказывается, манифестация разрешается только на время встречи. Пока я иду от самолёта до дверей аэропорта. А едва я перешагну порог, дети должны убрать плакат и оборвать песню. Как только я войду в дом, встреча кончилась. Понимаете? За этим следят полицейские.
У дверей действительно стояли полицейские в чёрных фуражках с золотыми шнурками. Они ждали, пока мы войдём. Один даже открыл дверь.
— Дадим детям допеть, — сказала Тамара Григорьевна.
Мы не двигались с места.
Полицейские внушительно смотрели на нас. А мы стояли. А дети пели. Тамара Григорьевна плакала. Она стояла, прижимая цветы к груди и глядя на детей, и по щекам её текли слёзы. Дети пели.
Мы стояли как бы на разных берегах. Годы, беды, неправда, жестокость разделяли их. Мы стояли и думали, что, хотя прочного моста между берегами нет, мы уже стоим рядом и песня перелетает с берега на берег.
И очень хотелось построить этот мост.
Человек с Уолл-стрита
Он бежит через весь Нью-Йорк.
Ещё только мусорщики сметают в совки сор с узких улиц, ещё только развозят по киоскам утренние газеты, а он уже далеко от дома. Его дом — на улице, где живут негры, только негры. Здесь много негров, в Нью-Йорке, но едва ли не все они живут в одном месте, которое называется Гарлем. Там и река течёт чёрная, вся в мазуте… Её тоже называют Гарлем.
И вот оттуда ему надо пробежать больше ста улиц…
Конечно же, он встаёт очень рано и сразу отправляется в путь.
В других городах на рассвете поют птицы. Но в Нью-Йорке мало деревьев. Они такие крошечные, хилые среди высоченных домов, а небо так далеко, что птицы сюда не спускаются.
В Нью-Йорке на рассвете поёт Стэнли.
Он чирикает, как воробей. У него лёгкие ноги и быстрые руки. В воскресенье он опять купит разноцветное мороженое у тётушки Айрин.
Тётушка Айрин перекатывает свою будку с угла на угол по всему Гарлему. Она и сама как будка. Такая толстая. А голос у неё, как у самого рослого полисмена. Она кричит и зовёт к себе детей. Но можно и не кричать. На каждом углу есть дети, которые хотят мороженого. На каждом углу будку тётушки Айрин облепляют курчавые девчонки и мальчишки. Их глаза впиваются в жёлтые, зелёные и красные шарики, холодные шарики в хрустящих кульках из вафли.
Всем хочется мороженого, но не у всех есть центы.
А у Стэнли они бывают.
Вы спросите — откуда? О, Стэнли — человек с Уолл-стрита, а Уолл-стрит — самая богатая улица не только Нью-Йорка, но и всей Америки. Он там работает, Стэнли. Да! И он ест мороженое не только глазами.
Вот об этом-то он и поёт ранним утром, пока ноги несут его по улицам.
Он бежит, а в стороне, среди стен, иногда мелькнёт блескучая жирная вода, дымный пароходик, моторная лодка. Река Гарлем кончилась, она перешла в Восточную реку, которая теперь тянется сбоку. Нью-Йорк стоит на острове. Все его самые высокие дома стоят на острове Манхэттэн. Домам тесно. И поэтому они лезут вверх, в небо, сдавливая, сжимая улицы, как тиски. Для улиц нет места, всё дома и дома. Небоскрёбы. Магазины, гостиницы, кино, снова магазины…
Скоро и Уолл-стрит… Там тоже высокие дома. Но нет ни магазинов, ни кинотеатров, ни кино. Только банки и конторы. И ещё биржа. В банках лежат деньги. В конторах их считают. А на бирже…