— Ты зачем обижаешь людей, мерзавец?
Женщины, столпившиеся за спиной художника, зашумели:
— Что ты, Хосе?
— Разве Селестино был когда-нибудь таким красавцем? Посмотри-ка!
Хосе не спешил. Он разжёг табак в своей тонкой трубочке, небрежно подымил и нехотя покосился на работу художника из-под низкого козырька мятой кепки.
Селестино стоял во весь рост. Он был и похож и не похож. Он был как Селестино и как памятник полководцу. Весёлый и живой, будто сейчас швырнёт с плеча корзину и пойдёт оттаптывать ногами карнавалиту. И при этом в нём было столько торжественности и силы, что Хосе даже подавился дымом.
— Н-да, — откашливаясь, сказал он с усмешкой. — Ничего себе Селестино! Фелипа! Иди посмотри на Селестино. Генерал Марти, да и только!
Фелипа стряхнула с красного подола остатки белых кукурузных хлопьев, встала и подошла. Тонкий возглас вырвался у неё, когда она посмотрела на Селестино. Неизвестно, что она сказать хотела. Только спросила:
— Вы ещё кого-нибудь будете рисовать?
— Да, хотел бы. Я…
— Эй, Селестино! — перебил Хосе, заметив вдали грузчика. — Иди-ка сюда!
Но тот отмахнулся, сгибаясь под набитой углем корзиной, вытер пот со лба и засеменил дальше. Под огромными корзинами на плечах все грузчики шли по трапу мелкими стариковскими шажками.
— Я собираюсь тут поселиться, — сказал художник. — Нет ли у кого свободной комнаты?
Фелипа дёрнула отца за рукав.
Хосе поправил табак в трубочке пальцем, кривым, как дверной крючок, спросил:
— Ты моряк?
— Нет.
— Только и делаешь, что рисуешь?
— Да.
— Как же это так?
— Да уж так…
Хосе Молина засмеялся и закашлялся.
— Ну, тогда хорошо, если у тебя найдётся, чем платить за одну кровать… У нас с дочкой есть как раз кровать в пустой комнате… Не знаю, понравится ли тебе…
— Понравится.
Хосе Молина снова пыхнул дымом, ухмыльнулся и сказал:
— Ну и чудак!
Автомобиль на улочке
Его звали Эрнесто.
Целыми днями он стоял на набережной и рисовал. И грязные корабли, и лодки на реке. Но чаще всего людей. Грузчиков с мешками и корзинами, рыбаков с сетями и вёслами, прачек с их бельём и мокрыми руками. Никому он не давал переодеться, привести себя в порядок, как мечтал Селестино, а просто рисовал за работой, да и всё. Многие и не замечали, что он их рисует.
Устав, он приволакивал свою треногу в дом Хосе на Улочке. На облупленных каменных стенах первого этажа красовалась дощатая надстройка, которую лодочник соорудил своими руками, когда думал, что у него будет полный дом детей. Но в доме росла одна Фелипа. Её комната была наверху, рядом с той, которую сдали чудаку, за тонкой стенкой.
Наверх вела лестница, прямо со двора. Деревянная лестница с поворотом и площадкой, на которую выходили две двери. И два окошка по бокам лестницы смотрели во двор, на пыльную макушку деревца хакаранда, цветущего по весне такими же гроздьями, как у акации, только не белыми, а фиолетовыми. Деревцо подрастало вместе с Фелипой… В его непрочной, рябой тени прятались белые и красные гвоздики, гордость Фелипы. Она сама развела их.
Вечерами, когда тени от домов доползали до реки, жилец сидел на лестничной площадке и смотрел, как по Улочке шагали с работы его соседи. Они изредка перекидывались словцом, чаще молча курили. Смотрел, как женщины чистили рыбу во дворах — их было видно через заборы, как дети, гомоня и прыгая, выбегали на улицу, едва издалека начинал тренькать колокольчик хромого Бартоломе. Дети налетали на тележку с сахарной кукурузой, поднимая монетки в вытянутых руках.
Эрнесто стоял на балконе, а из окна своей комнаты во двор смотрела Фелипа.
— Твой Селестино совсем не похож на живого, — смеясь, сказала она однажды. — Ты нарисовал ему такие руки, будто он один может загрузить все корабли на свете.
Эрнесто пожал плечами и смущённо улыбнулся.
— А, по-моему, у него такие руки!
Бледные его губы, когда он улыбался, растягивались в тонкие полосочки. Фелипа засмеялась ещё громче.
— Он даже не может заработать себе на костюм! Думаешь, у него есть хороший пиджак?
Остановилась тележка, окружённая ватагой детей. Подпрыгивая всем телом на одной здоровой ноге, Бартоломе поднёс Фелипе кулёк кукурузы. Так уж повелось. При каждой встрече ей дарили кулёк. Чтобы везло в торговле!