— Жалко. Рыжему — все деньги!
— А где твоя мать? — спросил художник.
— Она умерла, когда я родилась. На острове Масиель нет врачей, и мама умерла в ту ночь… Я её никогда не видела.
— Что же там есть, на острове Масиель?
Фелипа рассмеялась.
— Куры.
Ей, правда, вспомнилось, как куры роются в пыли на улицах старого посёлка. Хижина бабушки была похожа на курятник.
Мама жила в этой хижине на острове, пока папа сколачивал дом в порту. Если бы Фелипа умела, она нарисовала бы эту хижину…
— Трудно научиться рисовать? — спросила Фелипа.
— Не все это могут. Попробуй…
— А красками?
— Красками? Это… Ну, это — как петь, — неожиданно сказал он. — Если нет голоса — так и не споёшь, а не почувствуешь цвета — не напишешь. Красками пишут. Так это называется.
— Я думала: раскрашивают.
— Тебе это интересно? Чего бы ты хотела больше всего на свете? — спросил Эрнесто. — Слышишь, Фелипа?
Она посмотрела в его прищуренные глаза, из которых застреляли лучики света, и сказала, не раздумывая:
— Учиться!
— Учиться? — переспросил Эрнесто.
— Э! — Она взмахнула рукой. На острове Масиель никогда не было школы, да и сейчас там её нет. А здесь…
— Учиться? — снова спросил Эрнесто, почему-то удивляясь всё больше.
А Фелипа, как обычно, расхохоталась:
— Поздно! Мне замуж пора!
Страшная находка
Эрнесто стал исчезать. Иногда он приходил поздно ночью, и было слышно, как скрипела кровать. Он укладывался, не зажигая света. Но кровать скулила, как собака, которой наступали то на хвост, то на лапы, и выдавала его.
Засыпал он сразу. Вероятно, возвращался чуть живой. Даже не ел. Ужин, оставленный ему, съедал на рассвете вместо завтрака. И опять пропадал. Куда?
Фелипа убирала пустую комнату. На всех стенах висели картины: корабли, речные волны с пятнами апельсиновой кожуры, корзины с рыбой. За рекой строили завод. В небо вросла до самых облаков труба из кирпича, и Эрнесто нарисовал, нет, написал её среди крыш и мачт, а в соседней картине повис над водой крюк подъёмного крана, который с лязгом и грохотом заработал в порту. Его привезли сюда на огромной барже, и так он и остался тут, напротив кантины дядюшки Валенсио. Среди ночи было слышно, как он грызёт свои цепи зубастыми шестернями.
Стены дома словно бы просвечивали. Или рухнули. Солнце будило на картинах и людей, и небо, и реку. И всё это голубело, розовело, окинутое солнечным светом, долго трепетало как живое, пока не мерк день.
А рядом улыбались, сводили брови, важно поджимали губы, подмигивали, курили и застенчиво склоняли головы рыбаки и рыбачки. Неужели Эрнесто так быстро забыл их?
Может быть, он уходил отсюда на заработки? Этот рыжий был прав: здесь, в порту, не очень-то разбогатеешь на картинах. Только один Селестино попытался купить у Эрнесто свой портрет. Пришёл и сказал:
— Продай мне мою рожу. А? — и положил на стол несколько смятых бумажек.
— Тебе хочется, чтобы она висела у тебя дома? — обрадовался Эрнесто и кинулся снимать портрет со стены.
— Состарюсь, внуки не поверят, что я одной рукой вскидывал две корзины с углем на плечо.
— А как же пиджак в полоску? — напомнил Эрнесто.
— Э! Разве в пиджаке носят уголь? — захохотал Селестино, совсем не обижаясь на шутку. — А где мой пиджак в полоску? Хо-хо!
— Спасибо, что тебе понравилась моя работа, — сказал Эрнесто, отдавая рисунок. Он был просто счастлив. И больше всего оттого, что Селестино перестал стесняться самого себя в рваной рубахе с корзиной на плече, что он даже показался себе сильным и красивым и захотел, чтобы именно таким его увидели внуки. Это он, Эрнесто, заставил грузчика посмотреть на себя совсем новыми глазами, с гордостью, чёрт возьми. — Не надо мне твоих денег! Бери так. В подарок.
Он отталкивал деньги от себя, но Селестино возвращал их на место. Они начали двигать бумажки вперёд-назад и ругаться.
— Я не голодранец, — сердился Селестино, — у меня есть чем заплатить! А у тебя нет ни шиша!
— Ах, вот как! — обиделся Эрнесто. — Значит, ты хочешь просто помочь мне? Принёс свои деньги? А я-то думал, ты пришёл за портретом.
— Но я и плачу за портрет! — кричал Селестино.
— Ты отказываешься от подарка! Проваливай!
Эрнесто уже научился говорить с Селестино и его друзьями попросту, как они говорили между собой. И кончилось тем, что грузчик унёс и свою «рожу», и свои деньги.
Прошли лето и осень, короче становились дни и небо темнее. А он всё ходил в своей зелёной блузе и соломенной шляпе. Он ещё больше похудел. Под глазами появились тени.