В большом зале, среди столиков, танцевали. На полукруглом возвышении сидел оркестр. Чёрные волосы рассылались на голове пианиста, оттого что он всё время потряхивал ею, выделяя аккорды танго. А за оркестром…
Вся стена за оркестром была ярко расписана. Там девушки собирали с низких деревьев апельсины и несли корзины на плечах, куда-то вдоль стены. И первая, в красном платье, похожая на святую Марию в церкви… опять напоминала Фелипу! Казалось, она вот-вот сойдёт со стены в зал, чтобы встретиться с настоящей Фелипой. Мимо сновали официанты, то и дело загораживая ту Фелипу от живой. Эрнесто опустил её на пол… Тогда Фелипа повернула к нему пунцовое лицо.
Ей хотелось скрыться, бежать, как утром она бежала из церкви. Она боялась, что её узнают, и сгорала от стыда.
— Ты не нашёл в городе девушки получше меня? — сказала она как можно злее.
— И не найду.
— Э!
Оказывается, она кричала. Официанты оглядывались на неё, один даже спросил:
— Кто это?
А Эрнесто ответил:
— Моя невеста.
Какой же он всё-таки был шутник! На него нельзя было долго сердиться. Фелипа рассмеялась, сев за столик, и Эрнесто смеялся вместе с ней. К ним подошёл пианист с рассылающейся шапкой волос, которые он нет-нет да поправляя рукой. Эрнесто снова весело назвал Фелипу своей невестой, а про него сказал:
— Это великий музыкант и мой друг Хуан Карриль! Ты ещё не раз услышишь его имя.
Хуан поклонился ей и спросил Эрнесто:
— Кажется, ты не читал сегодняшних газет?
— Нет, Хуан! Я давно их не читаю. Что там — они всё ещё ругают меня или хвалят, как прежде?
Хуан вынул из кармана газету и тихонько положил на стол перед Эрнесто. В верхнем углу страницы Фелипа увидела фотографию толстого человека в больших очках. Она была обведена траурной рамкой. Эрнесто сразу изменился в лице.
— Боже мой! — прошептал он и сложил газету.
— Это его отец, — шепнул Хуан Фелипе.
Глаза Эрнесто стали огромными. Они смотрели мимо всех. А дверь качалась и качалась…
Фелипа почувствовала себя виноватой. Будто это она приносила Эрнесто несчастье. Она помогла ему остаться в порту, и он поссорился с семьёй и Кармеллой. Из-за неё сегодня пришёл сюда, смешил её, а в это время уже оплакивали его отца…
Ей стало страшно. Она молча проводила Эрнесто до большого особняка на Санта-Фе, а там ему поклонился лакей в ливрее и закрыл за ним дверь.
А Фелипе подумалось, что теперь-то уж он останется дома, около своей матери, и не вернётся на Улочку, по которой хромает горбатый мальчик Бартоломе, названивая в колокольчик. Смешной художник забудет и Бартоломе, и Селестино, и её, Фелипу. Написал её на стене! Как будто осчастливил этим. В самом деле, чудак! Чудаков не хватает надолго… Он не вернётся.
Мать Эрнесто
Но он вернулся. А через несколько дней приехала седая женщина в чёрной кружевной шали. Это была его мать. И все подумали, что уж она-то уговорит Эрнесто расстаться с Улочкой.
Однако мамы бывают разные…
Она присела на край кровати и посидела молча, глядя на сына, стоявшего у окна. Как он похудел!
— Прости, Эрнесто, — вздохнула она, — что я не приезжала раньше… Я берегла папино сердце… Он не хотел и слышать о тебе…
— Спасибо, мама, что ты приехала.
Глаза её, обложенные морщинами, медленно прошлись по стенам и остановились на листе, где Бартоломе вскинул руку с колокольчиком.
— Бедный мальчик, — сказала она, — а сколько в его лице радости!
— Может быть, такие, как он, острее чувствуют радость жизни, — ответил Эрнесто. — И учат нас, здоровых и красивых, любить её.
Мать осторожно улыбнулась.
— Мальчишкой ты казался себе некрасивым. И очень горевал!
— Я помню… — Эрнесто присел рядом и взял своими руками её руку. — Я помню, как ты смеялась надо мной и повторяла слова Оскара Уайльда: «Нет ничего более живописное и грациозного, чем работающий человек». Я тогда не понимал их.
— Я хотела, чтобы ты стал художником… Для этого надо было трудиться… А ты норовил удрать к морю…
— Вот я и удрал…
— Ты доволен? Тут не очень-то уютно…
— Будет лучше, мама.
— Когда?
— Не знаю… Мне нужно много денег.
— Что ты ещё задумал?
— Сначала сделаю…
— А я не смогу тебе помочь?
— Нет, нет, мама!
Она покачала головой.
— Уж не хочешь ли ты прослыть героем? Чтобы все говорили: «Смотрите, что сделал наш Эрнесто Фернандес!»
— Ты сама учила меня помалкивать до поры до времени.