Ему было неудобно, что все стояли, но мужчина ещё говорил:
— Вы открыли не только небывалую школу. Вы открыли детям нечто большее — доступ к произведениям искусства, вселяющим в людей высокие мечты.
Он машинально приподнялся на носки своих блестящих полуботинок, и Эрнесто подумал: «Может быть, эти полуботинки из магазина моего брата с Флориды?»
— Можно угостить вас кофе? — спросил он, когда мужчина наконец-то передал ему папку, пожал руку и вытер лоб платочком.
Писательница поцеловала сеньора Эрнесто в щёку и подарила свою книжку. А молодой человек записал и это и пожалел, что не захватил с собой фотоаппарата.
Кофе Эрнесто согрел на электрической плитке в кофейнике, подаренном мамой. Этот старый медный кофейник всегда был с ним и напоминал о ней…
— Пользуясь случаем, я хотела бы посмотреть ваш музей, — сказала писательница.
— Говорят, он уникален, — прибавил чиновник из совета просвещения.
Придётся оставить работу ещё на два-три часа.
Из мастерской по узкой лесенке они спустились в просторные залы. Стены их были увешаны картинами.
Казалось, вся Аргентина была здесь.
Призрачно синели льды Огненной Земли, где всегда холодно, потому что это на юге, у Южного полярного круга. Гремели водопады Игуасу. Карликовые пальмы толпились на красных скалах Росарио, и девочка с хворостиной в руке стерегла под ними двух своих коз. Гаучо скакали в рыжей траве по плечи. Это пампа, раздольное пастбище для скота. А гаучо — пастухи. Носильщики с тюками на спинах брели горной тропой через перевал и пели, и сам шаг их был как заунывная песня без конца. Индейские мальчики танцевали на пыльной площади безвестного посёлка. Им было весело. У них не было зрителей. Только вислогубые ламы — маленькие верблюды Южной Америки — смотрели на них. Кактусы, большие, как деревья, тянулись к выжженному небу. В эту рощу не ступала нога человека и нога зверя… Сухие длинные иглы не пускали никого… Это был кусок девственной, нетронутой земли…
Аргентина, Аргентина!
Голос красок рассказывал о ней без слов.
Галерея родилась незаметно и не сразу.
Года через два после того, как Эрнесто разослал свои письма, когда он уже отчаялся дождаться хоть одного ответа, хоть одной картины, молодой художник из Росарио прислал свой холст вот с этой девочкой и козами, извинившись, что не сделал этого раньше. Ему казалось, что у него ещё не было полотна, подходящего для подарка. Он и не знал, что его подарок был пока единственным!
Потом Эрнесто пришла в голову мысль устроить в пустых залах школьной галереи выставку этого художника. И выставка прошла с большим успехом, а под лучшей картиной висела табличка, что это — подарок школе. И ещё три художника из Буэнос-Айреса захотели устроить в школе свои выставки — ведь не надо было платить за помещение! И лучшие картины оставили в подарок.
Кое-кто из известных художников приезжал на эти выставки. Увидев школу, они решили не отставать от молодых и оставить свой след. Они прислали картины. Им не хотелось выглядеть хуже молодых, и картины они прислали хорошие, может быть, самые лучшие.
Так и стала собираться в школе редкая аргентинская живопись. Кто-то прислал картину из тщеславия и чувства соперничества, но большинством руководили добрые чувства. У художника нет большего счастья, большей радости, чем отдать свою работу людям. Эрнесто не ошибся. Ошибся Хуан Карриль. Это не помешало ему стать популярным композитором, а о своём пари с Эрнесто он, наверно, давно забыл. Ведь это было так давно… Иногда какой-нибудь художник считал нужным сообщить о своём подарке, и в газетах мелькало несколько строк о школьной галерее. Но Хуан Карриль, занятый своими танго, как видно, не читал этих строк. А Эрнесто не напоминал ему о споре. У него были дела поважнее. В конце концов, их спор был просто шуткой. Так казалось сейчас…
— Скажите, сеньор Фернандес, — неожиданно спросил представитель городского совета просвещения, — а нельзя ли в эту часть здания сделать отдельный ход и пускать сюда экскурсантов так, чтобы не мешать работе школы? Люди должны видеть эти картины!
— Я не знаю у нас лучшего музея, — прибавила писательница.
— Ну конечно, — согласился Эрнесто, — конечно, можно. Если городской совет просвещения построит…
Чиновник из совета всплеснул руками:
— Человек, построивший такой дом, может построить ещё одну лестницу!
А Эрнесто подумал: «Прислали бы вместо поздравлений хоть одно песо!.. Сначала музею потребуется отдельный ход и лестница, потом привратник…»
Как бы угадав его мысли, худощавый мужчина сказал: