Мальчишка пошаркал подошвой сандалии по паркету.
— Я же рисую тех, кто сидит впереди меня.
— Хочешь попробовать красками?
Антонио ещё не держал в руках кисти и красок. Но он кивнул головой.
А Эрнесто бросил на свой круглый стул белую тряпку, поставил на неё белую тарелку с белой кружкой, положил на тарелку кусок белого хлеба и придвинул стул к белой стене. Затем наколол на доску лист бумаги, открыл перед Антонио коробку с акварелью и ушёл часа на три.
Все думали, что сеньор Эрнесто наказал мальчишку, может быть, отправил его домой. Но никто и догадаться не мог, как наказан был Антонио, как он плакал в мастерской оттого, что краски у него текли по листу, будто плакали вместе с ним, и ничего не получалось…
Поднявшись в мастерскую, художник застал зарёванного Антонио. На листе, исполосованном цветными потёками, вместо кружки и тарелки с хлебом красовались радужные комки.
Художник посмотрел и поерошил волосы мальчика.
— Хорошо, Антонио… Ты прав. Здесь нет ничего белого. Во всём мире нет ничего белого… Иначе бы тряпка, тарелка, хлеб — всё растворилось бы, растаяло, пропало.
У него не было сына, и он привязался к сыну Бартоломе. После праздника на Улочке они часто садились в лодку и отправлялись писать этюды. Как два художника. На острова, в заросли, окружённые водой. Здесь река разливалась широко, по ней ходила сильная волна. С островов к воде наклонялись плакучие ивы с разросшимися кронами, полоскали длинные ветки. Рядом с ивами стояли голые высоченные пальмы под зелёными зонтами из собственных листьев. Есть ли где ещё такое соседство — ивы и пальмы у неоглядной воды, впитавшей в себя их отражения, и солнечный свет, и небо?
Мир здесь выглядел первобытным. В городе, в парках и на бульварах деревья стригут и причёсывают, словно в парикмахерской. А здесь всё жило вольно, и вольнее дышалось, и смелее работалось им обоим. Они возвращались ночью. Художнику хотелось плыть подольше, он тихонько шевелил вёслами и говорил:
— Знаешь, Антонио, даже ночь мы любим, потому что по памяти помним мир цветным. Ну, представь себе, что ночь осталась бы навсегда… Мир вокруг нас замолчал. бы, как немой человек…
— Да, — тихо соглашался Антонио.
— Значит, мир говорит с нами не только голосами людей, зверей и птиц, шумом ветра и воды, есть ещё язык красок, правда?
— Конечно, сеньор.
— Ты хочешь разгадать его тайны?
— Тайны, сеньор? — удивлялся Антонио. — Какие?
— Ах, тебе уже всё понятно?
Антонио пожимал плечами, чтобы не спорить.
— Ну, ты просто лентяй! Садись на вёсла.
Они менялись местами. Мальчик любил грести. Вёсла подлетали выше, чаще ударяли по воде. Своенравный Антонио старался доказать, что всё умеет. А Эрнесто не спешил сменить его, пока тот не задыхался и не начинал вытирать пот со лба, и шеи, и глаз.
Тогда пускали лодку по течению.
Уставший Антонио твердил:
— У людей нет таких красок, как у дикой природы. Вот и всё. Если бы достать такие краски!
— Разве ты хочешь только срисовывать то, что видишь? — спрашивал Эрнесто и усмехался. — Зачем тогда трудиться? Фотографы сделают это лучше тебя. Я говорю о другом…
Не было в природе ничего щедрее цвета. Эта щедрость казалась даже безмерной. Краски смешивались вокруг как попало, расцвечивая мир пёстро и безалаберно. Но стоило присмотреться, и каждая краска что-то несла с собой. Одна была весёлая, другая грустная, а то и мрачная. А третья даже страшная. Краски могли менять своё настроение, как и люди. Мрачные вдруг добрели и улыбались.
В цвете жило чувство.
— Это как в музыке, — говорил Эрнесто. — Живопись похожа на музыку, да, да!
— А по-моему, на тёплый хлеб, — возражал Антонио.
— На хлеб? — переспрашивал Эрнесто удивлённо. — На тёплый? Ну что ж… Может быть, и так… Хорошая картина — это хлеб, который не черствеет. Только ведь и хлеб надо уметь выпечь, Антонио. Да ещё такой хлеб… Чтобы всегда был тёплый…
— А если я не сумею?
— А ты хочешь?
— Да.
— Тогда будешь начинать снова и снова, пока не овладеешь красками и не станешь сильнее природы. Но ведь и этого мало.
— А что ещё?
— Ещё… Что скажешь людям именно ты, Антонио Каруппо? Захотят ли они тебя слушать?
— А что я им скажу? — растерянно спрашивал Антонио.
— Ну, этого я не знаю, — отвечал Эрнесто. — Это будет зависеть не от меня, а от твоей собственной жизни. Что ты увидишь. Что поймёшь. Кого полюбишь. Люди не станут слушать пустых и глупых слов. Смотри, думай…
Однажды Эрнесто заметил, что Антонио на своих этюдах начал ставить крупные буквы: «А. К.». Спешил оповестить людей, что это сделал для них именно он, Антонио Каруппо. Смешной мальчик! Нет, уже подросток… Давно и школа окончена…